пристань. Возле причала, почти соприкасаясь бортами, покачивались корабли торговцев. Перед ними колыхалась толпа, ходили стражники, по сходням бегали почерневшие невольники, выгружая товар. По ту сторону Евфрата раскинулись болотистые тростниковые заросли, а возле самого горизонта виднелись деревеньки и рощицы финиковых пальм. От великой реки стрелами тянулись каналы. Вдоль низких берегов, сплошь засеянных полбой и коноплей, уродливыми журавлями торчали хлипкие шадуфы; к ним подходили люди с бурдюками, зачерпывали воду. Посреди каналов пятнами грязи застыли плоскодонные рыбацкие посудины. Рядом с ними, как выводок воробьев в стае грифов, сновали утлые крестьянские лодчонки. До краев груженные всяким добром, они то и дело хлебали бортами воду, норовя перевернуть своих незадачливых хозяев.
«Вот страна, отданная мне богами во владение, — думал Гильгамеш. — Страна, где волею Ануннаков[7] утвердился мой род. Боги дали моим предкам эту землю, чтобы мы собирали с нее хороший урожай и славили небожителей. В этом суть нашего предназначения. Таков удел человека».
Повернув голову к западу, он увидел выжженную солнцем сухую степь, пересеченную неглубокими осыпающимися канавами с мутной водой, к которым лепились крохотные чахлые поселки. Возле канав бродили одинокие ослы и верблюды; женщины полоскали белье, бултыхались черные от грязи и загара дети. Мужчин видно не было — они ушли в город либо пасли скот на пастбище. Земля здесь была непригодна для пахоты, поэтому немногочисленное население поселков работало на храмы. В деревеньках стояли воинские заставы: выслав дозорных на насыпные холмы, они переговаривались друг с другом кострами, наблюдали степь. Орды диких сутиев, кочевавшие в окрестностях, частенько наведывались сюда, чтобы поживиться добром земледельцев. Два раза они заявлялись целыми скопищами, загоняли урукцев в город, выжигали деревни. Гильгамеш спасался от них выкупом; раз в год встречаясь с предводителями сутийских племен, обговаривал условия мира. Иногда со степи налетал собакоголовый крылатый демон, приноивший черные тучи песка и пыли. Он кружился в бешеном вихре, заметал посевы, иссушал колодцы и исчезал, оставляя после себя раскаленные барханы и потрескавшуюся землю. Степь была неприветлива и враждебна. Даже горожане сторонились ее, селясь в восточной части Урука. Западную они отвели под амбары, склады и прочие хозяйственные постройки.
Гильгамеш скосил взгляд на величественный храм Инанны, белоснежной горой вздымавшийся над дворцом. Если забраться на его вершину, то можно увидеть лазуритовые верхушки башен соседнего города Ура. Тамошний вождь Месанепадда, добрый знакомый Гильгамеша, тоже имел привычку сидеть на крыше своего дворца, размышляя о грядущем. Домогательства Акки тревожили его не меньше, чем урукского владыку. Гильгамеш доподлинно знал об этом от своих верных людей, коих он по примеру отца и деда засылал во все города черноголовых, чтобы быть готовым к нападению. Несомненно, упадок града Инанны был на руку соседям. Месанепадда давно уже выказывал недовольство тем, что люди из его страны переселяются во владения Гильгамеша. Но чрезмерное усиление Киша было ему невыгодно. Кто знает, не возьмется ли Акка за Ур после того, как разделается с вождем Урука?
Внук Солнца опять повернулся к востоку. Какая-то неприятная мысль кольнула его. «Не все ли равно этим людям, кто правит ими: я или Акка? — думал он, взирая сверху на деловитую суету города. — Будет ли над ними власть Забабы или Инанны — им безразлично. Они будут так же пахать и сеять, ходить на охоту и ловить рыбу; так же трепетать перед сутиями и молить богов о дожде. Для них ничего не изменится. А богам — не все ли равно? Им нужен урожай с наших земель, нужны жертвы, нужны воскурения. Акка даст им все это без меня». Мысль эта болезненным нарывом вспухла в сознании, заставив Гильгамеша скривиться от душевной муки. Он воздел глаза к небу. Сияющая ладья Уту, достигнув зенита, переливалась ослепительным блеском. Благодетельный бог направлял ее движение, готовясь низринуть вниз, в глубины подземного океана. Лик его, не замутненный ни единым облаком, обжигал кожу, раскалял известняк, окутывал землю душным маревом. «Божественный дед мой, — воззвал к нему Гильгамеш. — Ужель ты тоже заодно с ними? Протяни мне руку помощи, дай знак своего расположения».
Кто-то тронул его за плечо. Вождь резко обернулся и увидел свою мать. Плотно сжав бледные губы, она смотрела на него, полная настороженности и тревоги. Казалось, она пришла сюда, чтобы отчитать сына за какую-то провинность. Гильгамеш почувствовал это и сразу ожесточился.
— Что сказали тебе старейшины, сын мой? — промолвила мать.
— Они сказали, чтобы я не противился Акке и уступил ему, — хрипло ответил он, облизнув пересохшие губы.
Глаза матери блеснули. Возле уголков губ обозначились гневные желваки. Обхватив ладонями свои локти, она спросила:
— Что же намерен ты делать?
Вождь вскочил на ноги.
— Печень моя зовет меня на битву[8]. «Восстань за древнюю славу Урука», — говорит она мне. Но как могу я сражаться, когда нет никого, готового идти за мной? С кем выйду я на брань? Боги отвернулись от меня, старейшины колеблются, народ труслив и непостоянен. Как могу я воспламенить души тех, кому целость житниц дороже собственной свободы?
Вероятно, ясноликий Уту, привлеченный разговором, слишком низко перегнулся через край своей ладьи, потому что лучи его вдруг опалили глаза Гильгамеша, заставив его отпрянуть и выставить вперед ладони. Вождь попятился, прищурив веки. Кровь заклокотала в его жилах, уши наполнились нестерпимым звоном. Покачнувшись, он глубоко вздохнул и невольно вжал голову в плечи. Ему показалось, что Уту сейчас спалит его, оставив лишь горстку пепла на крыше. Но вдруг понял, что причиной его потрясения был вовсе не бог. Собственная мать напугала его, вызвав к жизни полузабытые детские страхи. Лицо ее побагровело, глаза расширились, рот превратился в узкую щель, сквозь которую доносился странный звук, напоминавший звериное рычание. Простая смертная, каковой она была всего мгновение назад, исчезла, а ее место заняла Буйволица Нинсун, неистовая богиня, наделенная властью карать и миловать. Дрожа от негодования, она прошипела:
— Ты тоже боишься Акки? Ты трепещешь перед ним? Отвечай!
— Нет! — выкрикнул Гильгамеш.
— Тогда отринь сомнения! Ты — вождь, призванный богами на трон. Ты — орудие судьбы. В твоей руке власть над смертными. Слышишь ли ты голос трубный, что говорит тебе: «Дерзай, Гильгамеш»?
— Слышу, о божественная мать моя!
— Тогда иди и верни Уруку потерянное величие. Для этого пришел ты в мир. В этом твое предназначение.
— Да, мать моя! Я сделаю так, как желают боги! Я исполню их наказ! — воскликнул воодушевленный Гильгамеш, бросаясь к лестнице.
Он скатился по каменным ступенькам, пролетел по внутреннему коридору к следующей лестнице, спустился на первый этаж и, выбежав во двор, крикнул двум скучающим воинам:
