я заговорил с тобой тогда, на корабле? – продолжал возлюбленный.
– Ничего подобного. Лишь о том, что опекун узнал нашу тайну.
– Он и раньше знал, просто выжидал подходящего момента.
– И вот ты его разозлил.
– Я не мог поступить иначе, – с жаром возразил Огюст.
– Он хотел, чтобы ты раскрыл ему карты, – продолжала я.
– Плевать, что он там хотел.
– Вот потому‐то он тебя и перехитрил.
– Тут дело не в хитрости, а в чести.
– Много нам сейчас проку от этой чести? – горько бросила я.
– Честь не для проку, – возразил Огюст.
– Еще бы. Особенно на необитаемом острове.
– Я тебе о другом толкую.
– Не согласна, что мы счастливые люди, – продолжала я. – И мысли о голодной смерти тоже особой благодарности не внушают.
– Ты вправе выбирать… – начал Огюст, но я его перебила:
– Нет, права выбора у нас нет. Мы обязаны подчиняться – и в этом вся беда.
– А теперь мы еще и ссоримся, в точности как и хотел Роберваль, – заметил Огюст.
Тут мы оба спохватились и притихли.
– Он переиграл нас обоих, – признала я наконец.
– Да, – согласился Огюст.
– В уме ему не откажешь.
Мы подумали об одном и том же. Что Роберваль даровал нам то, о чем мы грезили, и тем самым жестоко нас наказал. Мы жаждали проводить больше времени вместе – и он подарил нам вечность. Мы мечтали об укромном уголке вдали от любопытных глаз – его и получили.
– Он оставил нас тут, чтобы мы погибли, – начала я.
– И чтобы ополчились друг на друга, – подхватил Огюст.
Разговор получался странным, но разве не страннее жизнь на необитаемом острове, свободная, но лишенная всякой уверенности в завтрашнем дне? Каждое утро предвещало новую загадку. Что такое дом без дверей и тюрьма без стен? Мы ели свежее мясо, но спали на улице, как жалкие попрошайки в родной Франции. У нас имелась собственность, но при этом мы были ужасающе бедны. Мы были разом и королями, и своими же подданными.
– Какой странный урок нам дает это место, – тихо заключила я.
– Творцы здесь мы, и все будет так, как решим мы сами, – возразил Огюст.
– Уж не знаю насчет творцов: сотворить сад у меня почему‐то не вышло, – пробормотала я.
– Я имел в виду, что мы можем трактовать жизнь на острове как пожелаем.
– Что тут трактовать: это наказание, придуманное для нас Робервалем, – сказала я.
– Зачем нам вообще о нем вспоминать?
– Потому что по его милости мы оказались в этой чужой глуши.
– Это больше не чужая глушь, а наша земля, – уверенно сказал Огюст. – И Роберваль не имеет к ней никакого отношения.
Глава 24
Мы и не ожидали, что погода так скоро испортится. Еще не закончился август, а ночи уже стали настолько холодными, что нас брала дрожь. Пришлось перелечь к Дамьен под парусину: спать втроем было куда теплее.
Солнце будто подернулось дымкой, а его свет стал гораздо мягче. Сложно было предсказать, какие холода ждут нас зимой, но мы с удвоенным усердием продолжили засаливать мясо.
Дамьен проворно ощипывала и разделывала птичьи тушки прямо на камнях. Огюст каждый день ходил на охоту. Мне же нечем было заняться, ведь мой сад погиб, и безделье действовало на меня удручающе.
– Будь у нас второй нож, я бы легко тебе помогла, – сказала я как‐то Дамьен.
– Ну уж нет, – ответила она, спокойно рассекая птичье тельце. – Это кровавая работа.
– Я крови не боюсь.
– Ты рождена не для того, чтобы с мясом возиться, – напомнила няня в своей привычной манере.
– Да какая уже разница, для чего я была рождена?
Но она только цыкнула на меня, давая понять, что разговор окончен.
Тогда я подошла к Огюсту, чистившему свой мушкет.
– Научи и меня, – попросила я.
– Чистить ружье?
– Стрелять.
– Нет! Это слишком опасно.
– Тогда давай пойду с тобой яйца собирать.
– Не нравится мне эта затея, – вклинилась Дамьен.
– Нам ведь надо есть! – воскликнула я, не сводя глаз с Огюста. – Пока собираю яйца, ты как раз сможешь больше птиц настрелять.
– Ты у нас разве гусятница? – не унималась няня.
– Да кто меня тут увидит?
– Суть не в том, как ты выглядишь со стороны, а в том, как живешь, – наставительно заметила Дамьен.
– Я пойду, и точка, – упрямо объявила я.
Огюст смотрел на меня с тревогой, но, когда я взяла корзину Дамьен, рассудил так:
– Попытка не пытка. Я ведь буду рядом.
Няня в ответ промолчала, хотя чувствовалось, что она ни капли не одобряет мою затею.
Я понесла корзину, а Огюст прихватил свою аркебузу. Перед тем как отправиться на охоту, я накинула плащ и затянула на нем пояс, чтобы полы не болтались, а Огюст надел бандольер – ремень с кармашками для пороха.
Я старалась не отставать от возлюбленного: мне хотелось поскорее доказать, что я на что‐то да гожусь и нет ничего плохого в том, что я ему помогу. Даже в книге о славных девах были похожие сюжеты! К примеру, о царице Зенобии, оставившей дворец и вооружившейся копьем и мечом ради охоты. Она покоряла крутые горы и ночевала в лесах прямо на земле. А Камиллу с детства обучал искусству охоты ее отец-изгнанник. Она носила шкуры зверей и бегала быстро-быстро, как гончая. Я воображала себя одной из этих героинь, ловких и отважных.
Когда мы пришли на побережье и я увидела среди скал колонию величественных белых птиц – казалось, они основали тут свой город, – меня охватил восторг.
– Ступай осторожно, – предупредил Огюст и, взяв меня за руку, повел к гнездам, свитым прямо на земле.
Птицы вокруг кричали все громче, все пронзительнее. Чем ниже мы спускались, тем больше они становились, а вскоре еще и окружили нас кольцом. Я и прежде видела, как пернатые дерутся клювами, но только издалека, стоя на скалах. Видела, как птицы взлетают и как ныряют – и тогда, со стороны, они походили на белых ангелов, вблизи же больше напоминали склочных ведьм с бесстыдными, наглыми лицами. Глаза у них были не черные, как у обычных пернатых, а голубые, и смотрели они злобно и насмешливо.
– Когда я выстрелю, они взлетят, – объяснил Огюст. – И ты пойдешь собирать яйца.
Птицы были так близко, что подол моего платья задевал их гнезда и перья, но их это совсем не пугало. Они невозмутимо глядели на меня.
– Не бойся, – сказал Огюст.
Он думал, что я испугаюсь ружейного залпа, но птицы, вместе и по отдельности, страшили меня куда больше. Одна из них склонила голову набок и с любопытством посмотрела на меня, точно хотела спросить: «Кто ты вообще такая?
