и скажите, что дело оборачивается скверно. Что вы приняли большую дозу наркотиков, вас привезли сюда и допросили. Держитесь как можно ближе к фактам.
– Сказать, что меня допрашивали вы?
– Да, – разрешил я. – Скажите, что напуганы, что игра окончена. Скажите, что боитесь, поскольку дело нешуточное. – Трент кивнул. – Он спросит, кого еще допрашивали. Вы ответите, что здесь допрашивают всех. Он спросит, есть ли у британской разведки какие-нибудь улики. Вы ответите, что нужно подумать, а потом, как бы нехотя, признаете, что никаких улик нет.
– Совсем никаких?
– Он скажет, что вас посадили под замок за то, что вы наглотались снотворного, а вы согласитесь, что так оно, вероятно, и есть. Мне хочется, чтобы Хлестаков начал вас переубеждать. Так что продолжайте ныть. Он спросит вас, кто ведет расследование, и вы назовете мое имя. Тогда заявит, что у меня недостаточно высокое звание, а значит, дело не столь серьезно. И еще он скажет, что в интересах следствия КГБ поручит это дело кому-то со стороны. Все понятно?
– Вы все очень ясно растолковали.
– После того как вы переговорите, непременно объявите Хлестакову, что весьма сожалеете об инциденте со снотворным. Сейчас вам якобы представляется возможность получить доступ к действительно важным сведениям. Сообщите ему, что собираетесь составить донесение о разведывательной системе Берлина – обо всех ее организациях, вплоть до деталей, которыми занимается британская секретная служба. У него сразу потекут слюнки.
– Я решительно не осведомлен о системе берлинских организаций.
– Он об этом захочет услышать.
– Но теперь я ведь не смогу до этого всего добраться? Так я и должен ему сказать?
– Спокойно, спокойно. На все требуется время. Нужно выяснить, находитесь ли вы под подозрением. Но игра стоит свеч, так ему и выложите. В этом досье собраны все факты и цифры за последние десять лет, и там же указаны контакты Центрального разведывательного управления и – до единого – случаи обмена.
– И вероятно, вы дадите материалы для передачи ему? – спросил Трент. – Лучше, если я с самого начала буду знать.
– Мы вас в обиду не дадим, Джайлс. Снабдим вас такими бумагами, что он запляшет от радости. Ведь товарища Хлестакова всячески обласкают.
– Спасите мою сестру.
– Хорошо. Я сделаю все, чтобы она не пострадала. Но мне нужна ваша полная гарантия.
– Я ее даю.
Обратно мы вернулись через кустарник и остановились на горбатом мостике. Трент закуривал, заслоняя воротником куртки пламя зажигалки.
– Хочу вас кое о чем спросить, – начал я. – Не для отчета, просто любопытно.
Трент выпрямился, выпуская струю сигаретного дыма. Сгоревшую спичку кинул в ров. Две утки быстро подплыли, но, не обнаружив ничего съедобного, спокойно повернули назад.
– О чем же?
Медленное течение уносило опавшие листья. Пучки водорослей колебались в такт движению уток.
– Однажды в сентябре семьдесят восьмого года…
– В семьдесят восьмом я был в Берлине, – перебил он.
– Мы все там были, – заметил я. – Фиона, Фрэнк, я. Дики работал во Франкфурте, но и он при первой возможности приезжал в Берлин. Брет тоже. Я хотел спросить вас об одном радиоперехвате, полученном однажды центром связи, когда возникла паника с угоном самолета в Баадер-Майнхофе. Помните?
– Угон авиалайнера – как же, я помню это достаточно четко. Фрэнку Харрингтону тогда казалось, будто это подстроили специально, чтобы его дискредитировать. – Джайлс улыбнулся.
Казалось, ему хотелось отпустить какую-то шутку.
– Назначили специальное расследование по поводу перехвата радиограммы русской армии.
Трент обернулся.
– Да, помню. Фрэнк поручил производить допрос одному американцу. Случилось полное фиаско.
– Фиаско? – Трент ничего не ответил. – После того как закончилось ваше дежурство, вы пошли в главное здание, – напомнил я, – а затем в оперативный отдел. Вы видели радиоперехват… может быть, на столе у Фионы.
– В ту ночь, когда случилась большая паника? Кто сказал, что я был в оперативном отделе?
– Фиона. Вы вышли за ней для того, чтобы отвезти домой.
– Но не в тот вечер. Такого не было.
– Вы уверены? Уж не хотите ли вы сказать, что вы не имели допуска в оперативный отдел?
– Ну, официального допуска мне не выдавали, не видели нужды. Но все, у кого был опознавательный жетон, могли пройти в главное здание. Я не отрицаю, что регулярно заходил в оперативный отдел. Но я избегал это делать, когда знал, что там находится Фрэнк, который вершит над всеми суд и устанавливает свои законы. Вы же, черт побери, знаете, каков он. Однажды я был свидетелем, как он устроил разнос пожилому сотруднику за то, что тот взял огнетушитель из его кабинета.
– У Фрэнка небольшой пунктик насчет пожарной безопасности, – сказал я. – Всем известно.
– Ну, у него есть и другие пунктики. И один из них – это преследование тех, кто попадает в оперативный отдел без соответствующих пропусков. Нет, в ту ночь я туда не ходил. Говорили, что Фрэнк прямо-таки взбесился. В Бонне думали, что готовилось похищение мэра Берлина, так что все мы старались держаться от Фрэнка подальше.
– Было перехвачено радиосообщение из Карлсхорста.
Он кивнул.
– В Карлсхорсте об этом узнали через три дня. Русским пришлось сменить коды и перейти на запасные частоты. Да, я это знаю. Тот американец… Джо – фамилии не помню… Он все говорил: «Зовите меня просто Джо…»
– Джо Броуди.
– Джо Броуди. Он объяснил.
– Не будем упоминать об этом в отчете, – предложил я.
– Будем, не будем – какая разница! В ту ночь меня в главном здании не было.
– Фиона сказала мне, что вы там были.
– Значит, Фиона говорит неправду.
– Зачем ей врать? – удивился я.
– Спросите об этом у нее.
– Значит, вы получили информацию из других источников? Я постараюсь перепроверить, Джайлс. Вы имеете шанс доказать свою непричастность.
– А может, это сделал ваш приятель Вернер Фолькман? И вы хотите снять с него подозрения?
– Вернер не мог попасть тогда в оперативный отдел. Он за всю жизнь там не работал. Ему всегда поручались уличные дела.
– Вернер Фолькман там не был. Он отвечал за безопасность узла связи. В ту ночь он доставил сообщение в шифровальный отдел.
– И все? Но нужно быть волшебником, чтобы расшифровать радиоперехват, пока едешь в машине на расстоянии пяти кварталов.
Трент курил с задумчивым видом.
– Существует предположение, что в ту ночь Вернер Фолькман вертелся возле шифровальной комнаты. Возможно, он видел расшифровку сообщения. Дать знать русским о том, что их донесения перехватываются, можно и без расшифровки. Требовалось только запомнить заголовок или опознавательный код, а также время передачи и позывные армейской радиостанции в Карлсхорсте. Русские сразу бы определили, что было перехвачено, даже если бы Вернер не знал содержания.
– Вы
