Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 61
— Про ее и сестры покойного в этом деле участие доказать нельзя, — заключил Казанцев. — А ваша сударь вина не знаю, даже, и чем чревата. Самого себя защищать не советую, известного кого-нибудь пригласите.
Дядя, обратившись ко мне, вдруг резко потребовал:
— А пора нам к матушке твоей, ведь ожидает. — И совсем ошеломил: — Завтра и едем!
Защищать адвокату себя не пришлось — ни самому, ни с чьей либо помощью. Дело, как не подходившее под законы о наказаниях, было передано на рассмотренье в Сенат, и постановленьем его вынесено было оправдательное решенье. В обществе тоже согласились — что преступник наказал себя сам, некоторые даже добавляли к этому: «Божьею волей». Был еще без ответа вопрос — почему старая служанка, подглядевшая как хозяин переливает какую-то жидкость и приговаривает при этом злобно в адрес соседа, почему не сообщила она хозяйке или в полицию? Та сбивчиво, но искренно вполне, объясняла, что за госпожу опасалась, что муж ее, не сумев сделать задуманное с любовником, месть убийственную на жену перенести может.
Проведя в дороге ночь в станционной гостинице, и в некоторой компании с клопами, мы к середине другого дня узнавали уже места, недалекие от родного поместья.
Вот и минуло уже имение Глинок, откуда наезжал Михаил Иванович к нам в гости и интересовался, вроде бы даже серьезно, моей в невестином возрасте маменькой; батюшка будущий мой — молодой офицер — составил ему, однако, успешную для себя конкуренцию.
Глинка умер всего три года назад, в последнее время больше жил заграницей, где, в Берлине, скончался, однако любовь к нему не угасла, и музыка исполнялась чаще теперь, чем при жизни.
— А правда ль, что Глинка скончался от алкоголя?
— Правда, — грустно покивал дядя. — Панаева много об этом рассказывала.
Уже немало лет бывшая гражданской женой Некрасова Авдотья Панаева, в молодые годы являлась предметом влюбленности всех почти известных у нас литераторов, и не литераторов только, — дядя также имел неосторожность, согласно его словам, «втюриться», хотя по темпераменту своему к переменам, не очень надолго.
— Что ж говорила, давно он начал? Ведь слухи пошли только после кончины его.
— А вот давно. Авдотья его сызмальства знала, когда он в дом к отцу ее приезжал — известному артисту Мариинки Брянскому. Приедет, говорила, и всегда с бутылкой вина, поставит на рояль, и пока спевки-репетиции — всю выпьет. Да может быть оно обошлось, ка б не женитьба его на барышне глупой и похотливой, изменяла ему, да еще и в глаза хамила. Тут начал он коньячком горечь свою заливать.
— С женой расстался?
— С ней — да, а с коньячком уже нет. Хотя в последний год почти и не пил, да поздно.
Радость — по-настоящему радость, когда она вокруг тебя всех захватывает.
И в таком радостном окружении оказались мы светлым еще совсем вечером у ступеней главного дома — маменька, сестра, повисшая то на дядиной шее, то на моей, дворня — почитай вся, вывалившая на ступени и к коляске нашей, две борзые, узнавшие нас и тоже желавшие принять во встрече участие...
Маменька, чуть не расплакавшись, объявила, что ранее двух недель отсюда нас не отпустит, и обрадована была дядей: «А и сами ранее не уедем!»
Целый чемодан подарков куплен был для дворни на случившейся по дороге ярмарке — платки добротные бабам, рубахи для мужиков, гребни, румяны...
В доме уж, понятно, готовился избыточный кулинарными придумками ужин, а прежде ожидала истопленная у ближнего озерка баня.
Стали разгружать багаж, немалый от привычки дяди к переодеваниям.
И из радостного этого круга не хотелось идти, чтобы не отпускать никуда остановившееся в счастии время.
Осень...
Которую так любил и так чудесно воспевал Пушкин, осень красотой своей отдаляется от человека, она ближе к божественному, и кружит голову тем, что дает к нему прикоснуться; лето же человеку родное, доступное всяким мгновением, лето не требует от него раздумий, подведенья итогов, оно зовет жить одним днем, чувствуя в каждом полноту от дарованного Богом существованья, летом особенно ясно прочитывается строка из молитвы: «Хлеб насущный дай нам днесь».
Наступил охотничий сезон, уток диких водилась прорва, но мы с дядей не интересовались этой чересчур легкой добычей и ходили на вальдшнепов; птица для стрелков очень каверзная — летит неровно: планируя недолго, бьет затем крыльями, смещаясь по направлению; к тому же, пролеты вальдшнепов идут под вечер вдоль просек — тут и место выбрать надо суметь, чтобы видимость была для прицела. Птица на редкость вкусная, тушки ее жарят нафаршированные салом, маленькими луковичками и гвоздикой — тех, кто не пробовал, немного мне жаль.
Ходили вовсю слухи о близкой уже отмене крепостного права, но странное дело — вызывали они у крестьян опаску.
И не только из-за непонятного будущего устройства с землей.
За крепостного крестьянина помещик ответственность нес, хотя бы из меркантильных своих интересов, и в случае пищевого недостатка при неурожае, пожарах и прочих несчастиях за помощью шли к нему.
А как теперь?
Русский мужик до крайности недоверчив и видит во всем новом ухудшение своей жизни; оно и понятно, никакого позитивного опыта — памяти о хорошем, у мужика, и шире даже — простолюдина, от веку не было, о законе представленье существовало только как действии против себя, битье повсеместно считалось нормою и хоть протесты в обществе об этом звучали, слышала их, почти только, та часть, которая и протестовала.
Человек живет памятью многих лет и связывает завтрашний день с ними, а не с чем-то сегодняшним. Батюшка мой вообще держался таинственного несколько мнения, что память уходит вглубь родовых колен и может руководить поведением, не объявляя себя при этом явно. И очень тревожился грубым насилием, полагая, что зло не кончается с экзекуцией, а совершенное, дожидается, обитая где-то, своего часа. «Расстрелять, в крайнем случае, можно, — говаривал он, — а бить, издеваться нельзя», и палочную систему он у себя прекратил будучи еще командиром полка. В иных же полках солдат провинившихся регулярно забивали до смерти, и случай такой раз в неделю некоторым командирам казался обычным для службы порядком.
А культ омерзительный этот возник от Николая I, который после казни пяти декабристов объявил, что больше ни одного смертельного приговора он не подпишет, однако подписывал приговоры в тысячи палок, когда для смерти хватало и ста пятидесяти, а слабым — до ста. «Аукнется нам», — заключал разговоры об этом батюшка, добавляя, что не понимает, почему Александр II не отменил до сих пор ужасные наказания.
И шесть почти лет понадобилось для этого новому Императору, но прежний-то — Николай I: как понять его столь «фантастический» гуманизм? Очень провинившихся расстрелять нельзя, а избить до куска мяса и бросить наверняка подыхать — можно? И даже к не очень-то провинившимся применялось подобное.
Не станет преувеличеньем сказать, что Николай получил прямо противоположное воспитание, нежели его старший брат Александр. Воспитанием Александра руководила бабка его Екатерина, желавшая видеть в нем просвещенного и европейски мыслящего государя России. Главным наставником цесаревича стал швейцарец Лагарп, хорошо знавший философию и всемирную историю, но главное — сторонник свобод и прав граждан, что на его родине давно уж было воплощено. Александр, поэтому, рос с детских лет либералом и пробовал им потом оставаться насколько позволяла наша действительность.
Николай — третий брат — воспитывался, уже много позже Екатерины, вместе с четвертым — Михаилом — под руководством матери своей, вдовы Павла I Марии Федоровны, женщины неумной и вообще не понимавшей между людьми знака равенства. Властолюбие ее показало себя в полной мере в ночь и следующий день после убийства мужа — она отказалась присягать сыну Александру и орала, доведя себя до припадка: «Я хочу царствовать!» И если Мария Федоровна могла подыскать самую неудачную кандидатуру для воспитания Николая и Михаила, она такое и сотворила: генерал Матвей Ланздорф, по выражению одного из вельмож, не сделал ничего хорошего ни воспитанникам своим, ни России.
Правильно, но чересчур мягко: вред, причиненный им, трудно вполне оценить — но точно, что была бы у России какая-то другая история.
Ланздорф получил от матери-императрицы карт-бланш не только по программе образования братьев, а и по методам, основой которых стали побои. Особенно доставалось Николаю, которого «воспитатель» иной раз хватал и бил об стену — у мальчика случались обморочные состояния. А удары по пальцам линейкой и в этаком роде — наказанием даже не значились. Однако во взрослость Николай ступил человеком прекрасно собой владеющим, крайне работоспособным, без всяких для рассудка последствий от страшных лет воспитания.
Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 61
