Максвелл смотрит с неподражаемым самодовольным выражением:
– Ну о картине, конечно. О картине Давида. Я ведь все-таки нашел ее. И когда Клоди сообразила, что она у меня в руках, что Гийом спрятал ее вовсе не там, где она думала, а скрыл в погребе у Брюнов, вот тогда-то она и впала в натуральное помешательство… Конечно, если бы не та суматоха, которая поднялась вокруг рехнувшейся Клоди, мне не удалось бы скрыть, что сокровище найдено.
– А зачем тебе было это скрывать?
Максвелл усмехается:
– Ну, скажем, я сначала хотел насладиться обладанием этой драгоценностью в одиночку. Не знаю, поймешь ли ты меня, но с нами, безумными коллекционерами, это бывает. Когда обретаешь то, что искал годами, десятилетиями, жалко поделиться находкой с другими – даже ненадолго. Кроме того, я должен был удостовериться, что мне достались не просто клочья облупившейся краски, что я смог бы восстановить картину в ее первозданном облике.
– Ну и как?!
– Смог бы, – говорит он, и эти короткие слова убедительнее самого пышного хвастовства.
– Тогда почему никто не знает о картине? Почему ни в газетах, ни на телевидении…
– Потому что я молчал о ней. И решил, что буду молчать и впредь.
– Что?! Почему?!
Максвелл задумчиво смотрит на ворону, которая скалит клюв на вывеске кафе «Weise Rabe».
– Ну, видишь ли… я ведь все-таки Ле-Труа. Когда-то мой предок, мэтр Филипп Ле-Труа, переписывался с Луизой-Сюзанной Лепелетье, с отчаявшейся, оскорбленной женщиной, которая готова была на все, чтобы уничтожить память о позоре своего отца – действительно большого негодяя! И мой предок всячески поддерживал ее, помогал ей. Зачем же я буду оскорблять его память, делать то, что заведомо вызвало бы его недовольство и гнев? Это не слишком-то порядочно с моей стороны, верно?
– Ты это серьезно? – бормочу, не веря своим ушам. – Ты это серьезно?! Но ведь ты так искал ее, эту картину!..
– Искал и нашел, – говорит он беспечно. – Впрочем, какова в этом моя заслуга? Найти ее сознательно не мог никто и никогда. Помог случай, всего лишь случай. Если бы ты не заперла меня в погребе, если бы я не озверел там от злости и холода, не решил бы сорвать один из крючьев, чтобы расковырять замок, не дернул бы за него в прыжке слишком сильно, не сорвал бы к черту всю эту конструкцию, если бы, при ударе о каменный пол, из трубы не выскочила втулка… короче, одни сплошные если бы! Я тут ни при чем, честное слово.
– Да какое это имеет значение! – горячусь я. – Ты нашел ее, нашел, вот что главное! Ты теперь можешь сделаться баснословно, сказочно богатым.
– Да я и так не беден, – перебивает он с усмешкой.
– Ты можешь прославиться!
– Да я и так знаменит. Успокойся, Валентин. Все твои доводы очень разумны, однако… однако Луи-Мишель Лепелетье был подлецом и предателем. Он был убийцей короля! От этого никуда не денешься. Его возвеличил другой подлец и предатель. Неужели ты думаешь, что я хочу на этой грязи и подлости добиться богатства или известности?
– Понятно, – медленно говорю я. Мне и в самом деле сейчас стало многое понятно в нем… Жаль, что поздно, безнадежно поздно! – И где теперь картина?
– Да там же, где была все это время, – хмыкает он беспечно. – Я обещал мсье Брюну привести в порядок его драгоценный погреб – ну и привел. Дверь на месте, замок вставлен, пролом заделан на совесть. А крючья для сыров и окороков подвешены на прежнем месте: на той же медной трубе.
– И картина… – выдыхаю я, как завороженная.
– И картина там, – кивает Максвелл. – Я запаял трубку, так что теперь она запечатана даже надежней, чем прежде. Правда, честно тебе скажу: я не уверен, что там долго останется именно картина. Скоро она превратится просто в полотно – в буквальном смысле слова. В полотно, кое-где пропитанное краской… И сейчас-то понадобился бы чуть не год работы, чтобы восстановить изображение. А ведь я, открыв трубу-футляр, нарушил царивший там двести лет микроклимат. Теперь время довольно быстро довершит дело. Через год, максимум два от нее ничего не останется!
Мне слышится торжество в его голосе, и я говорю недоверчиво:
– А ведь ты заранее знал, что, если найдешь картину, поступишь именно так! Я вдруг вспомнила… еще когда мы встретились в первый раз, Николь говорила, что ты скупаешь какие-то гравюры. Ты скупал копии этой картины? Ты уничтожал их?
– Умная девочка! – вскидывает брови Максвелл. – Ты угадала.
– Честное слово, можно подумать, твоя фамилия не Ле-Труа, что ты потомок этой, как ее там, Луизы-Сюзанны с ее страстной жаждой спасти честное имя Лепелетье…
– К сожалению, нет, – качает головой Максвелл. – Она умерла бездетной. И любила другого мужчину. Его звали Максимилиан Лепелетье де Фор. Но я убежден, что Филипп Ле-Труа был влюблен в нее. Отчасти этим и вызвано его страстное стремление помочь ей. Мне это очень понятно. Ради любви… о, ради любви я тоже был бы способен на многое!
– На многое? – бормочу я, отводя глаза.
Мне хочется спросить: «А ты мог бы простить меня?!» Но ведь это ради любви. А при чем тут я?.. И поэтому я только повторяю, как попугай:
– На многое, да? На что, например?
– А почему ты не поинтересуешься, что бы я сделал с этим пультом, если бы не нашел тебя здесь, во Франкфурте? – отвечает вопросом на вопрос Максвелл.
– Ну и что бы ты сделал? – послушно повторяю я.
– Честно говоря, полетел бы с ним в Россию, – говорит он.
– Куда?!
– То есть как – куда? – смотрит на меня простодушными глазами Максвелл. – В твой город Сахалин, разумеется! А что ты так на меня смотришь? Российская виза у меня действительна еще месяц. Времени еще вагон… конечно, но это не такой уж большой вагон, поэтому я не намерен терять ни часа. Как ты смотришь на то, чтобы я полетел с тобой, твоим рейсом? Я узнавал – свободные места есть.
Я смотрю на него, потом оглядываюсь по сторонам, потом опять на него, потом опять глупо озираюсь… Этого не может быть, не может!
Я встречаюсь взглядом с вороной, которая таращится на меня с вывески «Weise Rabe»[15].
Господи, как подумаешь, что всего этого могло б и не случиться, кабы не ворона!..
«Да здравствует король!», «Да здравствует республика!», «Да здравствует смерть!» (франц.)
Деятели Французской революции конца XVIII века.
Народное прозвище гильотины, по имени ее изобретателя, доктора Луи Гильотена. Приговоренных везли к месту исполнения приговора в особых позорных тележках.
Первые слова революционного гимна описываемой эпохи – «Так пойдет!».
Эта история описана в романе Е. Арсеньевой «Париж. ru».
Вызов по именам (лат.).
Э г а л и т е – по-французски «равенство». Прозвище герцога Орлеанского, безоговорочно принявшего революцию.
Название мелодии, которую издавали сигнальные рожки – клаксоны – автомобилей начала ХХ века.
Б о ш а м и французы называют немцев.
Э р и н и и – богини мести в античной мифологии.
Louve – волк; crapaud – жаба (франц.).
Mont – гора, orgueil – гордыня, тщеславие (франц.).
Пока дышу – надеюсь (лат.).
Имеются в виду годы правления Наполеона Бонапарта и Людовика XVIII.
«Мудрая ворона» (нем.).
