неповторимым блаженством, затопившим его. Впервые с начала своего путешествия он погрузился в полную безмятежность. Мягко поводя ладонями и чуть заметно подгребая ногами, он слушал звонкое пение птиц, шум листвы на деревьях, оживленный говор людей, идущих по дороге. Все это сливалось для него в чудесную музыку. Проплыв в совершенной расслабленности пару веревок, он встрепенулся и погреб обратно. Сильное течение норовило снести его к середине реки, но Гильгамеш справился с ним. Покачиваясь от изнеможения и отплевываясь, он вышел из воды. Одежда его лежала в тени старого тополя, надежно укрытая от безжалостных лучей солнца. Вождь медленно подступил к ней, протянул руку, но вдруг заметил какое-то шевеление под тканью и замер. В прибрежных зарослях водилось много разных гадов, в том числе и ядовитых. Не желая играть с судьбой, Гильгамеш сходил в рощу, отыскал там среди валежника крепкую ветку и поддел ею край хитона. Подозрения его оправдались. Стоило ему приподнять одежду, как оттуда показалась маленькая черная головка гадюки. Змея громко зашипела, выгибая шею, затем развернулась и бросилась наутек. В зубах ее болтался тонкий зеленый стебелек. Страшная догадка пронзила Гильгамеша. Издав яростный крик, он кинулся вдогонку. Змея нырнула в заросли ковыля и исчезла, оставив за собой извилистый след. Взбешенный вождь принялся выдирать траву, надеясь, что злодейка не успела уйти далеко. Но все было напрасно. Тварь пропала, унеся с собою заветный цветок. Гильгамеш еще некоторое время вгрызался ногтями в почву, потом устал и рухнул на спину. Утробный стон вырвался из его груди.
— О проклятый Хувава! Ты и здесь настиг меня. Обрету ли я избавление от твоих козней или мне суждено вечно противоборствовать с тобою, не находя отдохновения?
Он катался по земле и рычал от обиды. Древесная труха и водоросли облепили его тело, песок забился между пальцев. Когда запас стенаний иссяк, он замер, бессильно раскинув руки. Полежал немного, затем поднялся, натянул на себя одежду и уныло пошел прочь. Полное безразличие к жизни охватило его. Горе лишило ощущения пространства и времени. Он шел, не замечая ничего вокруг, диким видом наводя страх на селян. Люди шарахались от него, собаки лаяли, принимая за пьяного. В состоянии полной отрешенности он плелся через поля и рощи, пересекал луга, карабкался по косогорам. Горячий ветер швырялся в него пылью, гнус и мошкара пили его кровь. Однажды ему повстречались стражники из Ура. Они хотели схватить его, приняв за умалишенного, но он расхохотался им в лицо и подобрал с дороги большой камень. Стражники отстали, не желая связываться с опасным типом. Так он миновал земли Ура и Ларсы и добрался до владений Урука. Долгожданная встреча с родиной ничуть не обрадовала его. Он по-прежнему был мрачен и зол. Окружающая местность стала беднее. Рощи пальм и тополей почти исчезли, сменившись безбрежной ковыльной степью и проплешинами сухой твердой земли. Над травой летал пух, жужжали слепни, дул обжигающий ветер. Возле реки трещали цикады, слышался плеск воды и шуршанье осоки. Вдали виднелись дымы воинских дозоров и крыши шатких деревенских халуп. Гильгамеш не приближался к ним, испытывая отвращение к людям. Наконец он заметил на горизонте верхушку Белого храма. До Урука было рукой подать. Почему-то это обстоятельство еще сильнее огорчило его. Он даже засомневался, стоит ли вообще идти в город. Шагая по раскаленной земле, вождь невесело усмехался — подданные, вероятно, примут его за бродягу. Ну и пусть. В Уруке и без того немало побирушек, едва ли он будет выделяться на их фоне. Утешенный этим, Гильгамеш распрямил плечи. Хозяину Дома неба не пристало вступать в обитель богов с низко опущенной головой. Хоть он и в рубище, но в жилах его течет кровь вождей. И горе тому, кто усомнится в этом.
По мере приближения к городу Гильгамеш замечал разительные перемены, произошедшие с Уруком. Стены стали намного выше и мощнее, они опоясались зубцами и обзавелись многочисленными квадратными башнями. У их подножия был вырыт небольшой ров. Западные ворота, изрядно рассохшиеся и одряхлевшие, были подправлены, створы украсились резьбой, в креплениях виднелись свежие серебряные скобы. Сверху, над воротами, поблескивал изумительный барельеф Инанны — вырезанный в известняке, он казался гипсовой маской, снятой с живого лика. Гильгамешу померещилось, будто сама богиня выглянула из стены, чтобы посмотреть на него. Холодок пробежал по его коже, когда он проходил под образом хозяйки Урука. Мерзкое чувство прибитости заполнило грудь, заставив обозленно стиснуть зубы. Миновав ворота, он с облегчением перевел дух. Знакомые с детства картины окружили его. Погонщики вели цепочку тяжело груженных ослов, торговцы зазывали в лавки покупателей, сухопарый ремесленник у стен мастерской порол розгами нерадивого ученика, стражники у ворот ожесточенно резались в кости, а в двух шагах от них сцепились в драке двое бродяг. Никто не обращал внимания на повелителя, вернувшегося после дальней дороги, все были заняты своими делами. Это было непривычно и странно для Гильгамеша. Впервые в жизни он чувствовал себя не всесильным властелином, а кротким обывателем, неотличимым в толпе. Впрочем, это не очень заботило его. Мысль о встрече с женой и матерью донимала его куда больше. Какими глазами посмотрят они на него? Какие слова будут говорить? Не примутся ли обвинять в смерти друга? Все эти вопросы заворошились у него в голове, не на шутку растеребив душу. Он страшился косых взглядов рабов и слуг — не станут ли они втихомолку посмеиваться над ним, когда он явится в Дом неба истощенный и ободранный? Боязнь позора пугала его не меньше, чем самые тяжкие упреки, которыми могли наградить его мать и жена. Все это смешивалось в голове Гильгамеша в тягучую кашу, мешая связно думать.
Наконец он добрался до ворот Дома неба и решительно забарабанил в створы.
— Чего тебе надо, бродяга? — грубо крикнул ему со стены заспанный охранник. — Убирайся, пока я не огрел тебя дубиной.
— Так-то ты разговариваешь со своим повелителем? — надменно осведомился Гильгамеш. — Открывай, я вернулся после долгих странствий и хочу отдохнуть с дороги.
— Ты, никак, перепил сикеры, оборванец? Проваливай прочь и не смей трепать своим грязным языком светлое имя нашего господина.
— Я и есть твой господин, крысиное отродье, — рявкнул Гильгамеш. — Неужто ты не узнаешь меня? Видит небо, мне придется хорошенько проучить тебя. Немедленно отпирай, а то узнаешь силу моего гнева.
Что-то в голосе Гильгамеша насторожило охранника. Он внимательнее присмотрелся к вождю и исчез. Через некоторое время за воротами послышался лязг засовов.
— Вот мы сейчас посмотрим, что это за вождь такой, — бурчал воин, открывая калитку.
Гильгамеш оттолкнул его и
