свеча того типа, что прихожане зажигают в церкви, когда хотят, чтобы молитвы были услышаны. Я достаю блюдце из верхнего шкафчика, кладу его на стойку у плиты и ставлю свечу на блюдце.
Тем временем Фэллон издает ужасные звуки. Теперь, когда я нашел свечу и меня ничто не отвлекает, они вызывают отвращение, и поэтому я ухожу из комнаты, забрав ветровку.
Одеваюсь, пока иду по дому. Перчатки и железная труба – в левом кармане. Мне не понадобится труба, но я заберу ее с собой.
Натягиваю перчатки. Начиная с дальнего конца дома, от входной двери, я вытираю все, до чего дотрагивался, и по мере движения выключаю свет, оставляю лишь прикроватную лампу в спальне.
Фэллон затих и снова ссутулился. Я снимаю скотч с его лодыжек, а затем с торса, и он падает вперед, так что голова ударяется о стол. Мне приходится поднимать ее, стараясь не смотреть на вытаращенные глаза, и когда я отрываю последние два куска скотча, то обнаруживаю, что его вырвало, и рвота заполнила рот, а затем нос и легкие. Так что он не задохнулся, а утонул. Так или иначе, жалкий конец.
Я использую один из маленьких пластиковых мусорных пакетов для кусков скотча, затем кладу его в карман ветровки. Беру кухонную спичку, чтобы зажечь свечу.
В штате Нью-Йорк у газовых плит нет запальных горелок, а есть электроподжиг. Я включаю две передние конфорки, оставляю их на максимуме и задуваю пламя. Затем закрываю кухню и ухожу.
При свете из спальни я иду обратно через дом, перешагиваю порог двери, о проблемах с которой Фэллон не знал. Бодро шагаю мимо фасада и вижу мерцающий свет свечи и четыре высоких тонких металлических баллона с пропаном, стоящих в углу у наружной стены, где заканчивается веранда. Я продолжаю идти по подъездной дороге к «Вояджеру».
Понятия не имею, сколько времени займет задуманное. Я не хочу быть здесь, когда это произойдет, но предпочту оказаться достаточно близко, чтобы знать наверняка. И, предполагаю, когда плита взорвется, сдетонируют и баллоны с пропаном. От Фэллона и кухни должно остаться не слишком много, но достаточно, чтобы было ясно, что произошло. Пьяный заснул, не подозревая, что допустил роковую ошибку, включив плиту. Я не думаю, что это удивит кого-то, кто знает Ральфа Фэллона.
Я сажусь в «Вояджер» и медленно проезжаю мимо дома, затем несколько миль до перекрестка, где мне следует повернуть направо, на Аркадию. Я останавливаюсь, смотрю в зеркало заднего вида, а затем разворачиваюсь. Других машин нет.
Проезжаю около полумили от перекрестка обратно к дому Фэллона, и вдруг желтая вспышка загорается впереди, обрисовывая силуэты леса и домов. Начинает затухать, словно кто-то включил яркий свет, а после плавно повернул диммер; но затем вспыхивает ярче, чем прежде, с примесью красного и белого, переходящего в желтый, и снова тускнеет. Двойной взрыв прокатывается по машине физически ощутимой волной.
Я останавливаю «Вояджер». Я снова разворачиваюсь. Я еду домой.
45
У каждой эпохи и у каждой нации есть характерная мораль, свой собственный кодекс этики, зависящий от того, что люди считают важным. Были времена, когда честь виделась самым священным из качеств, и времена, когда первостепенное значение придавалось изяществу. Эпоха Просвещения возвела разум в статус высшей ценности, а некоторые народы, например итальянцы и ирландцы, всегда полагали, что самое важное – это чувства, эмоции, сентиментальность. В дни становления Америки трудовая этика была величайшим воплощением морали, а затем наступил период, когда принципы собственности ценились выше всего остального. Но произошла еще одна, недавняя перемена. Сегодня наш моральный кодекс основан на идее, что цель оправдывает средства.
Было время, когда такой посыл считался неправильным, но это время прошло. Мы не только верим в это, мы об этом говорим. Политические лидеры обосновывают свои действия, ссылаясь на благие цели. И каждый генеральный директор, который публично комментирует волну сокращений, накрывшую Америку, объясняет это очередной вариацией тезиса «цель оправдывает средства».
Моя цель хороша, явно хороша. Я хочу заботиться о семье; я хочу быть продуктивной частью общества; я хочу применять навыки; я хочу работать и самому себя обеспечивать, а не быть обузой для налогоплательщиков. Достигнуть этой цели было непросто, но я не спускал с нее глаз. И она оправдывает средства. Как и генеральным директорам, мне не за что извиняться.
Выходные после смерти Ральфа Фэллона я провожу в своего рода довольном оцепенении, не думая ни о чем, не беспокоясь и не строя планов. Мне позвонят, я знаю, что позвонят. Позиция открыта. Я жду приглашения.
Но в понедельник звонка нет, и к середине дня, оставшись один в доме, поскольку Марджори у доктора Карни, я расхаживаю по комнате, прислушиваясь к молчащему телефону, и начинаю представлять тревожные альтернативы. Было ли резюме, которому я не уделил достаточно внимания, и теперь этому кандидату позвонили вместо меня? Продвигают ли они кого-то из своих работников, там, в «Аркадии»?
Придется ли мне возвращаться и убивать еще одного сукиного сына? Сколько еще нужно сделать, прежде чем я получу шанс?
Я не собираюсь останавливаться, понимаю, что не остановлюсь. Я хочу этого отчаянно, но не позволю себе, пока не получу ту работу.
Теперь я знаю, как защитить себя. Я больше никогда не дам сделать из себя жертву. Любого, кто отныне попытается создать мне проблемы в корпоративном или личном плане, ждет сюрприз.
Для всех было бы лучше, если бы этот чертов телефон зазвонил.
46
Во вторник на сессии у психолога я очень рассеян. Если Квинлан или Марджори не обращаются ко мне напрямую, я не слушаю, что они говорят, и ничего не добавляю. К счастью, оба достаточно вовлечены в диалог, чтобы не замечать мое молчание.
О чем я думаю, так это об «Аркадии». Я думаю, что мне придется поехать туда завтра, выяснить, что происходит. Кажется, лучший способ – добраться до закусочной, когда рабочие пойдут обедать, и послушать, что они говорят.
Конечно, опасность заключается в том, что меня могут узнать позже. Я размышляю, нет ли поблизости какого-нибудь театрального магазина, где я мог бы купить усы, которые не выглядели бы фальшиво. Или мне стоит начать отращивать усы? Завтра побриться начисто, а усы отрастить, когда я наконец получу работу?
Я так и не определился насчет усов и других средств маскировки, а сессия уже закончилась. Мы с Марджори едем домой в тишине, я продолжаю размышлять, лишь смутно осознавая, что она смотрит на меня и думает обо мне.
На
