не ощущал ни облегчения, ни радости — скорее, скуку и глубокую печаль.
Время приближалось к трем часам ночи. Салоуме еще не ложилась: сказала, что отлучалась из дому. Она беспокоилась и явно была очень удивлена визитом Конрауда в такое неподходяще время суток. Он сказал, что он только что из лавки автозапчастей Бернхарда — и заметил, что Салоуме трудно притворяться, будто ничего не происходит.
— Я видел вас около нее, — произнес он.
— Бедняга… а он… с ним все хорошо? — спросила Салоуме. — Вы с ним говорили?
— Насколько я понимаю, вы с ним дружили, — сказал Конрауд, разглядывая плиту с шестью конфорками, двойной холодильник и двухстворчатую печку среди мрамора и полированного дуба.
— В каком смысле дружили?
— Его жена подозревала, что он ей изменяет. И считала, что разрушительница их семейного очага — именно вы. Что вы с Бернхардом творили вместе?
— Я его знала с детства. Он… мы не были любовниками. Это какая-то ошибка.
— Какое отношение он имеет к Сигюрвину?
— Я сама об этом узнала буквально только что, — забеспокоилась Салоуме.
— Так я вам и поверил! — ответил Конрауд. — Что вы с Хьяльталином и Бернхардом замышляли и из-за чего Сигюрвину пришлось погибнуть?
— Хьяльталин? Он тут вообще ни при чем. Да и я тоже. Это… это просто глупость, что вы так считаете. Как вы вообще до такого додумались?
— Тогда что вы делали у Бернхарда среди ночи?
— Он мне позвонил. Сказал, что он у себя в лавке и хочет меня видеть. Просто умолял. Был не в себе. Говорил, что все кончено. Что вы к нему приходили. Я так и не поняла, о чем он. Только знала, что он боится, что у него какой-то шок, и он просит меня о помощи.
— А почему? Почему именно вас?
— В детстве мы были соседями, — ответила Салоуме. — В одном доме жили. И даже на одной площадке. У него семья была неблагополучная. Его папаша… в общем, он сильно злоупотреблял, и Бернхард с сестрой часто жили у нас. У него сестра была, сейчас она умерла. Потом мы вместе в школу пошли, но потом мама переехала в другой район, и мы перестали общаться, я Бернхарда много лет не видела, но однажды после миллениума у нас была встреча одноклассников, и с тех пор он решил поддерживать со мной контакт. Одно время он жутко пил, но потом завязал. А потом снова запил, стал просто несносным…
— А вы знаете, из-за чего?
— Тогда не знала. Только знала, что ему плохо, что он в депрессии. И лишь сегодня ночью узнала, отчего… почему ему так плохо. И почему ему захотелось со мной общаться. Почему… Это был кошмар! Он мне во всем признался. Я предложила ему поговорить с полицией, и, по-моему, он так и собирался сделать. Прямо завтра. Я вызвалась сходить с ним. Поддержать его. Ему было ужасно плохо. Он вам не рассказывал… о Сигюрвине?
— Мне с ним так и не удалось поговорить, — ответил Конрауд.
— Он уже ушел?
— Ну, можно выразиться и так. Когда вы уехали от него, он решил свести счеты с жизнью.
Салоуме вытаращила глаза.
— Что…
— Бернхарда нет в живых.
— Как?.. Что вы говорите!
— Он повесился в своей лавке.
Салоуме как будто не поняла слов, которые он произнес — и Конрауд понял, что мог бы проявить больше чуткости. Она оперлась на стол, села на стул и все смотрела на Конрауда: непонимающе, вопрошающе, испуганно.
— Я хотел с ним поговорить, — сказал Конрауд. — Но опоздал. Мне очень больно вам это говорить.
— Он… он же собирался рассказать полиции, — недоумевала Салоуме. — Всю правду, без утайки. Он же мне обещал. Он был рад. Рад, что наконец облегчит душу. Ведь он все эти годы жил с этим, а сейчас собрался рассказать, как было на самом деле.
— Что вы сказали, почему он хотел поддерживать с вами контакт? — спросил Конрауд. — По какой-нибудь особой причине? Кроме той, что когда-то вы были знакомы.
— Он хотел быть в курсе, — ответила Салоуме. — Он сам это признавал. Конечно, он знал, что я была с Хьяльталином и оказалась замешана в это дело, а ему хотелось знать, что там творится: расследуют ли это дело до сих пор, связывались ли вы со мной по этому вопросу. Он меня иногда об этом расспрашивал. Мол, как дела у Хьяльталина, с ним ли я сейчас, общаюсь ли с сестрой Сигюрвина. Вот про это все. Теперь я понимаю, что за этим стояло не просто обыкновенное любопытство… Он, бедняга, был совершенно раздавлен. Я помню, он иногда размышлял, что именно там могло произойти, и говорил, что вот так исчезнуть с лица земли значит напрасно погибнуть… Теперь я понимаю, что таким образом он все время просил о помощи.
— Он сознался, что причастен к гибели Сигюрвина?
Салоуме кивнула.
— Он это признал.
— Он совершил это один?
— Их было двое.
— Кто второй?
— Он не захотел мне говорить.
— И они его отвезли на ледник?
— Да, — сказала Салоуме.
— А о Вилли, о молодом парне по имени Вильмер, он что-нибудь говорил?
— Нет, — сказала Салоуме. — Он говорил кое о чем другом, довольно неясном. Что, мол, ему приходилось жить с этим и даже прибегать к крайним мерам, — но он об этом не распространялся.
Салоуме помотала головой.
— Наверное, мне следовало бы это предвидеть. Он позвонил мне в ужасном настроении, но мне показалось, что ему как будто немного полегчало, когда он рассказал мне про Сигюрвина и вознамерился пойти в полицию вместе со мной. На том мы и распрощались. Мне показалось, что ему стало лучше. И вот… и потом он поступил вот так!
— Мне кажется, я нашел останки джипа, сбившего Вилли, — сказал Конрауд. — Они стоят перед лавкой. Отлично спрятанные на самом видном месте. Этот джип все еще там, хотя от него остался один остов, и я задавался вопросом, отчего Бернхард не стал окончательно избавляться от него.
Салоуме смотрела на него, и на ее лице не читалось никакого выражения.
— Про то дело я ничего не знаю. Он только про Сигюрвина рассказывал, — ответила она.
— Но почему ледник? — спросил Конрауд. — Зачем везти труп аж на Лаунгйёкютль? Неужели он не мог найти места получше и попроще?
Судя по всему, у Салоуме ответа не было.
Тут раздались частые звонки в дверь.
— Они пришли, — Конрауд понял, что это Марта с коллегами.
54
Ночью Конрауд снова вернулся к лавке автозапчастей Бернхарда. Ему не хотелось ехать домой спать, он не мог успокоиться. Тело Бернхарда уже увезли, а сотрудники
