и Конрауд почувствовал, что у Лукаса на душе скверно, причем уже давно.
— Наверное, вы знаете, откуда большая часть этой воды, — сказал Конрауд, смотря вверх по течению реки в сторону высокогорья и ледников, думая о злой насмешке судьбы. — С какого ледника течет эта река?
— Конечно, — ответил Лукас. — Знаю, что с Лаунгйёкютля.
— Возможно, это служило вам постоянным напоминанием?
— Да.
— Ведь по ночам вы слышали ее рокот.
57
Лукас смотрел вниз по течению реки туда, где она сворачивала в просторное ущелье под мостом, неутомимо спеша к морю.
— Вы хотите совершить какую-нибудь глупость как Бернхард?
Лукас посмотрел со скального выступа вперед и помотал головой.
— Не беспокойтесь об этом, — сказал он. — Я этой реки всегда до смерти боялся.
— Вы сказали, что ваш план пошел насмарку.
— Ничего из этого не случилось бы, если бы в один прекрасный день мы не встретили Сигюрвина в кино. Не помню, что за фильм там показывали. Помню только, что плохой. Мы Сигюрвина не видели с тех пор, как вместе были в скаутском отряде, и разговорились, и по какой-то причине разговор зашел о спирте, потому что я на торговых судах плавал. Я сказал, что, если он хочет, я могу достать ему водку. У меня были бутыли объемом с галлон, их один мой приятель контрабандой провез, — и одну-две из них я на следующий вечер завез Сигюрвину. Моя цена ему понравилась, и после этого я порой продавал ему эти галлоновые бутылки, если они у меня были, и мы с ним общались и лучше познакомились, и…
— Не припомню у него дома таких бутылок, — сказал Конрауд. Он продолжал искать, что же ускользнуло от него при том, первом расследовании. — И вообще чего-либо, что указывало бы на связь с контрабандистами. Ничегошеньки.
— Да, он вел себя осторожно. По-моему, он водку из этих галлоновых бутылок переливал в обычные. Когда-то он про это говорил.
— А что насчет наркотиков?
— Никто не знал, что мы знакомы с Сигюрвином, — казалось, Лукас спешил наконец рассказать все-все. — Он был единственный среди моих знакомых, у кого водились деньги. Я рассказал ему об этой идее Бернхарда. Насчет того, чтоб задействовать спасотряд. Сигюрвин подумал и сказал, что согласен. Его обуяла жадность. Денег много не бывает, говорил он. Мы сказали ему, что деньги, вложенные в наркотики, можно отбить в двадцатикратном размере. И это чистейшая правда. И что никто никогда не догадается, что он к этому причастен, а если догадается, то он будет все отрицать. И что мы не оставим следа, который можно возвести к нему. Мы с Бернхардом вызвались поехать за счет спасательного отряда в Амстердам. Раньше я ввозил наркотики по мелочи и знал, как с ними поступать. Все шло как по маслу, мы закупили вещества, подложили их в контейнер с товарами, который должны были отправить спасательному отряду в Исландии. Наркотики мы спрятали в двух подержанных снегоскутерах из Германии. Все шло просто отлично — но вдруг Сигюрвин струсил. Сначала он сказал, что не доверяет нам. Что мы его обманываем, что он не в силах убедить себя, что это не так. А мы его не обманывали, только он все равно нам не верил. Сейчас мне кажется, что он просто хотел из всего этого устраниться. Свою прибыль он получил, и к тому же мы дали ему еще денег из-за его поведения, и в итоге вышла такая глупость, что мы захотели, чтоб он отдал часть денег назад. Но он об этом и слышать не хотел.
— Недавно мы узнали, что он прятал у себя дома большие суммы. Вы встречались с ним по этому вопросу?
— Они с Бернхардом встречались на Эскьюхлид.
— А до того они там встречались? — спросил Конрауд, вспомнив рассказ Ингвара о внедорожнике у цистерн.
— Да, один раз. Бернхард был автомехаником и часть своей прибыли вложил в лавку автозапчастей. Купил ее у какого-то мужика, потом собирался перепродать и открыть автомастерскую, и еще у него какие-то мечты были, покрупнее. На том контейнере мы много выручили. Мой брат был немного связан с этой средой и помогал нам распространять те наркотики. Он думал, что мы с Бернхардом провезли их одни. Про Сигюрвина я ему не рассказывал. Вышло так, что мы с Сигюрвином больше не могли разговаривать — сразу начиналось что-то невменяемое. Бернхард решил это уладить, встретился с Сигюрвином на Эскьюхлид и с трудом уломал его вместе поехать в лавку автозапчастей, где их ждал я. И мы должны были помириться. Но мы с Сигюрвином сразу начали ссориться. Сильно поскандалили. Он угрожал все про нас рассказать. Говорил насчет анонимного звонка в полицию. Сказал, что мы нипочем не докажем, что он соучастник. И это ведь было правдой! Мы сами так устроили, чтоб напрямую его с этим не связывать.
— Кто из вас двоих ударил его по голове?
Лукас не сразу ответил ему.
— Сейчас было бы проще всего свалить это на Бернхарда, — наконец проговорил он.
— Конечно, — ответил Конрауд. — Если это вам хоть как-то поможет.
— Я часто думал, надо ли говорить, что это был Бернхард, — на случай, если нас поймают. Спихнуть все на него и посмотреть, вынесут ли мне более мягкий приговор. И сейчас проще всего было бы сказать, что это был Бернхард, но я уже устал от бесконечного вранья. Его ударил я. Дважды.
— Чем?
— Какой-то ерундовиной, которую схватил у него со стола в лавке запчастей.
— Что это была за ерундовина?
— Монтировка. Сигюрвин собирался выходить. А я взорвался. Я… я не совсем был трезв, да и из этих наркотиков кое-что уже употребил, а еще был очень зол.
— И он сразу умер?
— Да. Это не должно было так быть. Я не хотел его убивать, хотел только остановить. Поверите ли вы мне — решайте сами. Это не должно было заходить так далеко.
— Нет, и все же ударов было два, — заметил Конрауд. — Причем очень сильных. Так что у вас явно было твердое намерение.
— Да, — сказал Лукас. — Я… я палку перегнул… Это… Я…
— А куда делась та монтировка?
— Я… Ее Бернхард куда-то убрал. Не знаю куда. Я его не спрашивал.
— С тех пор вы еще занимались контрабандой? — спросил Конрауд.
— Нет.
— А Хьяльталин? Вам было совсем наплевать на то, через что ему пришлось пройти?
— Не наплевать, но что нам оставалось делать? Мы не были под подозрением, мы скрывались. Не признавались, что это мы. Время шло. Расследование никогда не затрагивало нас. Вы двигались в каких-то совершенно других
