предаются этому недостойному занятию. Если бы мы прислушивались хотя бы к ничтожной части глупостей, рожденных в этом очаге бесстыдства и безделья, нам пришлось бы осудить половину Мадрида.
– Я работаю от зари до зари, сеньор, и не считаю себя ни бесстыдником, ни бездельником. – Самолюбие Дамиана было уязвлено, и страх его моментально исчез. – Да, я бываю на ступенях и не стыжусь этого, ибо не вижу ничего зазорного в том, чтобы повидаться с друзьями в те редкие часы досуга, которыми я себя вознаграждаю. Именно там я научился отличать выдумку от истины, и мое заявление не страдает от первой и не изменяет второй. Я не хочу причинять вред семейству Кастро, но должен позаботиться о своих близких. Если они ни в чем не согрешили, их не тронут, а если виновны, я выполню свой долг, рассказав о том, что знаю. И пусть Священная канцелярия разбирается, что и как.
– Что ж, ваша диатриба выглядит искренней, – поразмыслив, заметил комиссар. – Я верю вам на слово и направлю жалобу тем, кто за это отвечает. – Записав что-то еще, он взял книгу, отыскал нужную страницу и начал читать торжественным голосом: – Заявителю надлежит знать о том, что он подал судебную жалобу, могущую навлечь собой наказание за преступление в соответствии с предписаниями и апостольским декретом трибунала святой инквизиции. Заявителю надлежит знать о том, что речь идет не о евангельском осуждении братьев, стремящихся к исправлению, но о преступлениях крайне опасного свойства, пагубных для христианской веры и общественного блага, кои не могут быть побеждены посредством исправления поведения, но лишь посредством публичного наказания и возмещения причиненного ущерба. Заявителю надлежит знать о том, что его личность не будет известна подозреваемым. Заявителю надлежит знать о том, что этот трибунал наказывает за ложные обвинения, а также обвинения, продиктованные корыстным умыслом, которые наносят ущерб христианской вере или ни в чем не повинным братьям. Заявителю надлежит знать о том, что любые процессуальные действия Священного трибунала, в том числе дознание, связанное с настоящей жалобой, будут проводиться с соблюдением тайны следствия. Заявителю надлежит знать о том, что с сегодняшнего дня настоящий трибунал обязывает его соблюдать упомянутую тайну следствия, то есть держать в строгом секрете как сам иск, так и любые дальнейшие действия, о которых ему сообщат. Заявителю надлежит знать о том, что утечка любых сведений, которая помешает разбирательству, приведет к новому дознанию и, в случае необходимости, к судебному преследованию за нарушение тайны следствия. Все понятно?
Дамиан не мог сказать, что ему «все понятно»: он запутался в этой тарабарщине, в чем, однако, не осмелился признаться, – и ограничился кивком:
– Мне все понятно.
– Вы со всем согласны?
– Да, сеньор.
– Вы уяснили, что инквизиция требует от вас строгого молчания относительно всего, что связано с вашим иском, а следовательно, вы не должны говорить о нем даже своей тени? – настаивал комиссар. – Вы ежедневно посещаете ступени Сан-Фелипе, что, по вашему мнению, не указывает на безделье, но свидетельствует о повышенной склонности к общению. Постарайтесь держать рот на замке, сеньор Паласьос. Если вы нарушите тайну Священного трибунала, мы привлечем вас к ответственности, и, поверьте, это не доставит вам ни малейшего удовольствия.
– Я не пророню ни слова, – испуганно пробормотал Дамиан. – Даже моей жене.
– Тем лучше для вас. А теперь подпишите иск. Уведомляю вас: это равно клятве на Библии в том, что вы не давали ложных показаний.
– Никакая ложь не запятнала ни мои уста, ни мою подпись, – проговорил Дамиан, кое-как ставя свое имя. – И я ни в коем разе не нарушаю заповедей Божьих.
– Да явит Он вам свою милость за то, что вы помогли нашей священной миссии, – ответил комиссар, осторожно присыпая чернила песком. – Итак, мы закончили.
Дамиан вернулся домой, довольный собой и отчасти успокоенный. Он был уверен, что этот храбрый поступок спасет от гибели хотя бы одного ребенка – быть может, даже его собственного сына.
23
Прощай, друг
Обнаружив в окрестностях Горелой мельницы одинокого, дрожащего Антонио, Хуан сделал три важных вывода. Первый: Матео мертв, иначе малыш, который боготворил брата, ни за что бы его не бросил. Второй: Антонио присутствовал при его смерти – отсюда безутешные рыдания в ответ на любой вопрос, касающийся недавних событий. И третий: тело спрятали неподалеку, ведь если Антонио, свидетель убийства, все это время провел на холме, где Хуан попрощался с обоими братьями, несчастье произошло прямо там или поблизости.
Неоднократные попытки выяснить у Антонио хоть что-нибудь потерпели неудачу, и Хуан занялся поисками тела. Он обшарил окрестности, осмотрел холмы, холмики, заросли почерневшей травы, пустые сады, леса и перелески… Побывал у штольни, где лежали Кандела и Матео, и даже заглянул внутрь, но толстый слой снега на дне не давал ничего разглядеть.
Находка, сделанная властями, повергла его в шок. Даже предвидя худший из возможных исходов, он представить себе не мог подобной трагедии. Его одолела глубочайшая печаль. Плакать он, однако, не мог: как только к глазам подступали слезы, толпившиеся в голове вопросы мигом их высушивали. Матео стал жертвой иудейского обряда? Зачем ему вырезали сердце? И главное, был ли Антонио свидетелем этого зверства?
Теряясь в догадках, он снова принимался ворочать мозгами. Знал ли Антонио Канделу Боусу? Из-за чего или из-за кого она оказалась в этих гиблых местах? Этот кто-то с ней разговаривал? А Матео? Что, черт возьми, произошло? Но Антонио не отвечал: отводил взгляд, округлял глаза и принимался дрожать.
Памятуя о том, что бедный ребенок и так побывал в аду, наблюдая за убийством Матео, Хуан сжалился и больше вопросов не задавал. Может, когда-нибудь Антонио сумеет превозмочь страх и все расскажет, а может, и нет. На все воля Божья. Оставалось только ждать. Хуан не будет пытаться сломить его упорство и, как и пообещал, обнаружив исчезновение Матео, возьмет на себя заботу о нем.
Хуан окружил малыша всяческим вниманием, а бесконечная жалость к нему вынудила его осуществить свой давний план: уйти от отца. Сколько раз он собирался бежать, чтобы спастись от побоев, а в итоге сделал это ради спасения малыша. Он покинул дом, которого у него, по сути, не было, оставил человека, который, подарив ему жизнь, готов был ее отнять, и разорвал ослабевшие до предела кровные узы.
Он пожертвовал семьей во имя дружбы с обоими братьями, оплакав смерть одного и начав опекать другого. Вскоре он понял, насколько это нелегкое дело – воспитание ребенка. Оно было сопряжено с огромной ответственностью, а также немалыми расходами,
