«передала» клад своей дочери, потому что ей он оказался не нужен.
«Тогда кто это?» – подумала я. Или Свиридовы еще кого-то убили? Может, кого-то из моих предков?!
– Где Лиля? – спросил Костя. – Куда она могла уехать? У нее есть собственность, кроме квартиры? Официально на нее ничего не зарегистрировано.
– Зарегистрировано на бабку, как и было изначально. Бабка в отдельной квартире с сиделкой. Адрес у меня записан, но Лиля навряд ли живет там. С бабкой сложно долго находиться рядом. У бабки здоровое сердце, ни давления, ни головокружения, а с головой проблемы. Проблески бывают, но все реже и реже. Оставить ни на минуту нельзя. И если Лиля нашла клад, то в ту квартиру она его точно не повезла – и бабка может любую вещь в окно вышвырнуть и раздавить, и сиделка – чужой человек. Сами понимаете. Вообще могла на дачу. Дача тоже на бабку. А на даче закопать можно. На Руси вроде клады было принято в землю закапывать?
Мужчина печально улыбнулся. Костя попросил адрес дачи. Хозяин квартиры его назвал и даже нарисовал схему расположения дома в дачном садоводстве – иначе не найти. На домах там никакие номера не висят и даже краской не нарисованы.
Костя спросил, когда он сможет поговорить с сыном хозяина.
– Я сам с ним вначале поговорю. Честное слово. Я не думаю, что мой сын участвовал в убийствах. Он мог помочь Лиле вскрыть стену – это да. Но вешать взрывное устройство на входную дверь? Мне сложно поверить, что и она это сделала.
– Пусть вначале свяжется со мной, а я поговорю со следователем, – сказал Костя. – Но он должен честно все рассказать. И ведь он, наверное, что-то получил за свои услуги?
– Я думаю, что он ввязался в это дело из-за денег. Только из-за денег. Из-за нас с матерью, – вздохнул отец.
Мы сами так думали.
– Он сегодня на кладбище. Что-то там надо сделать… Он очень переживает смерть матери. А я думаю, что ей там будет лучше. Зачем эти мучения здесь? И Тимофею со мной одним будет полегче. Признаться, я не хочу жить. Но Тимофей каждый день говорит, как я ему нужен, что он не потянет без меня. А я считаю себя обузой.
– Вы нужны сыну! – закричала я. – Моральная поддержка часто гораздо важнее физической!
Я сказала, что мои родители погибли в автокатастрофе, и я многое отдала бы, чтобы хотя бы один из них остался жив, пусть в инвалидном кресле, но жив! Я бы все делала, я бы справилась, но только бы общаться с ними, с кем-то из них. Сейчас есть все средства ухода, это не советские времена, когда матрас сеном набивали, а в дефицитный шампунь вливали спирт, чтобы обрабатывать пролежни. Но и тогда справлялись, и до революции справлялись. А теперь есть подгузники, одноразовые пеленки, влажные салфетки для лежачих больных, пенка для мытья, сухой шампунь для волос. Все есть! И парень крепкий, может отца поднимать и переносить куда требуется. Он ухаживает за отцом физически, а отец должен поддерживать его морально.
– Я и поддерживаю, – сказал отец. – Это я так… Проявил слабость. Сыну на самом деле сейчас, после смерти матери, станет полегче. Я ведь еду готовлю, сам ем, ее кормил с ложечки… Хотя в последние дни расклеился. Мы с женой с детства знакомы, в одном классе учились. Очень мне тяжело будет без нее. Но Тимофею со мной так возиться не придется, как с ней. И один инвалид – это не два инвалида на молодом парне. Он мне все расскажет. А я позвоню вам.
Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год
Только Дарья оказалась не девственницей, хотя я не стала говорить об этом Арине. Я изображала полное неведение. Мой брат и его репутация были для меня важнее, чем Дарья, Арина, Анна Николаевна, да кто угодно.
Она оказалась не девственницей, и мой брат пришел в ярость. Он в тот период вообще сразу приходил в ярость, дикие приступы были. Он избил ее, толкнул и… Потом они одели ее с дядькой Степаном. Нехорошо было оставлять девку голой – так дядька Степан сказал. Платье натянули и ботиночки. Ничего из исподнего не стали. Да и трудно им было одевать женщину, тем более мертвую. С ботиночками мне самой потом пришлось повозиться. Их толстые пальцы с такими застежками не могли справиться. Жутко было! Но ради Лешеньки…
И именно поэтому дядька Степан и построил ту стену, отделив часть комнаты. Куда было девать Дарью? Не рубить же девку на куски? Правда, пальто ее и белье, и нижнюю юбку, и чулки дядька Степан в Неве утопил. Камень тяжелый ими обернул и утопил. Навряд ли их куда-то вынесет. А если и вынесет, кто опознает в них вещи Дарьи? Может, могла бы Арина, но, думаю, шансов, что она когда-либо увидит эти вещи, нет. И, как теперь выяснилось, это были даже вещи не Дарьи, а Анны Николаевны, которые она ей пожертвовала.
Лешенька попросил у Михаила прислать пару подвод с кирпичами. Михаил даже не поинтересовался зачем.
После убийства Дарьи у Лешеньки как раз мысль появилась, что мне надо наследство оставить, про которое будут знать верный дядька Степан, нянюшка и я. Многое в той части комнаты и так красовалось на полках. И Лешенька сложил туда и все остальное, привезенное из походов в Европу – как наследство мне. Или моим потомкам. На самый крайний случай. И я положу туда эту тетрадь перед тем, как мы уедем в мое имение. Все уедем – Лешенька с дядькой Степаном, мы с нянюшкой и сыночком моим, Анна Николаевна с Васечкой и Ариной. Муж мой, граф Забелин, останется в Санкт-Петербурге. Может, опять уедет куда-то в Европу. Обществу мы скажем, что я уезжаю в имение с больным братом и его семьей. Лечить его у известной в тех краях знахарки. Он вернулся совсем больным, врачам не верит, верит бабке, которая
