их подождать снаружи. Войдя внутрь, он с удивлением обнаружил, что в конторе все перевернуто вверх дном, а на тех, кто описывает вещи, прямо-таки лица нет.
– В чем дело? Вы что, привидение увидели?
– Гораздо хуже, – ответил принимающий имущество, указывая на мешочек, лежавший на столе Себастьяна.
– Грешен я! – воскликнул комиссар, перекрестившись. – Неужто это…
Он угадал. В складках пахнущей водкой тряпки, перепачканное засохшей кровью и посыпанное солью, лежало сердце Матео, вырванное из груди и будто взывающее к справедливости.
27
Одни
Притаившись за углом, Алонсо наблюдал за домом, ожидая, что будет дальше.
Когда закованные в цепи Себастьян и Маргарита появились на крыльце и, спотыкаясь, двинулись к паланкинам, он был настолько потрясен, что даже не шелохнулся. Потом альгвасил принялся заталкивать их в паланкины, и Алонсо, придя в ярость, едва удержался, чтобы не броситься на негодяя и не ударить его по лицу.
Мозг кипел, выдавая все новые и новые вопросы. Что случилось? Почему с родителями так обращаются? Почему на них капюшоны и цепи? Куда их везут? От чего убегают они с Диего?
Он пытался ответить хотя бы на один из них, но полнейшая растерянность не позволяла придать мыслям хоть какую-нибудь стройность. К тому же он начинал замерзать. Снега не было, однако дул яростный ветер, словно зимние небеса обрушили на землю всю свою полярную мощь. Ледяные пощечины ветра были так сильны, что, даже прижав подбородок к груди, Алонсо не мог от них увернуться.
Тело окоченело, как и мысли. Он прижимал к себе спящего Диего, прислушиваясь к его размеренному и неторопливому дыханию. Сам он дышал так быстро, что ему не хватало воздуха.
Кортеж с Себастьяном и Маргаритой тронулся с места, но в доме по-прежнему оставались какие-то люди, не давая Алонсо укрыться под родным кровом. Куда же идти? Отец велел нигде не показываться, а значит, ему нельзя отправиться к Теодоре или дону Мартину. Хотя какое это имеет значение? Если бы отец благословил его обратиться за помощью к кому-либо из них, Алонсо вряд ли бы этим воспользовался. Логово голодных волков казалось менее опасным, чем прогулка по ночному Мадриду, и, прежде чем решиться на подобный риск, следовало подумать о других вариантах. Посему, несмотря на страх превратиться в живой сталагмит, он решил покамест не двигаться с места.
Некоторое время спустя до него донесся стук подков: лошади удалялись. Зорко всматриваясь в темноту и напрягая слух, он старался уловить какой-нибудь звук, отличный от завываний ветра. Поскольку его обступала тишина, он пришел к выводу, что в доме никого нет, и осторожно приблизился к крыльцу.
За исключением висящих над дверью фонарей, от которых его все еще отделяло приличное расстояние, вокруг не имелось никаких источников света, и ему приходилось ощупывать ногой землю, чтобы не наступить в мусор, устилавший мостовую, ни тем более в широченные лужи, превратившие ее в болото. Треск тонкого льда на их поверхности непременно выдал бы его.
Он уже почти достиг цели, когда заметил часового: тот всматривался в темноту, стоя на крыльце и держа перед собой фонарь. На секунду луч света скользнул совсем рядом, и Алонсо замер. Затем отскочил и вновь спрятался за углом, уже другим.
Из дома послышался голос:
– Навострите глаза и уши, Каррильо. Если заметите тринадцатилетнего птенца и младенца, забирайте обоих. Приказ комиссара.
– Будьте покойны, – отозвался часовой. – Как только птенец шевельнет крылышком, оба окажутся у меня в клетке.
Алонсо окаменел. Неужто их преследуют? Но кто? Инквизиция? С какой стати?
Обстоятельства казались настолько нелепыми, что это едва умещалось у него в голове, и все же он сделал кое-какие выводы. Первый: вернуться домой они пока что не могут. Второй: либо они исчезнут, либо их поймают. И третий: хотя общество голодных волков предпочтительнее блуждания в мадридской ночи, он вынужден остановиться на последнем.
Смирившись со своей участью, он попытался собраться с духом и отправиться неведомо куда, но страх парализовал волю, и он не смог сделать ни шагу. Однако тут Диего издал первый булькающий звук, который обычно предшествовал возмущенному реву, и Алонсо, по-прежнему охваченный страхом, встрепенулся и обрел подвижность.
Слушая хныканье брата, он испуганно пятился. Сначала шел медленно, стараясь не наступать на лужи и мусор. Затем, ослабив бдительность, зашагал быстрее, но на площади Сантьяго малыш захныкал громче и наконец зашелся пронзительным плачем. Кое-как успокоив его, Алонсо бросился бежать.
Ноги сами вели его в отцовскую контору, и вскоре он заметил свет в одном из окошек, но, вспомнив наставления Себастьяна, остановился. «Избегай дома, конторы и школы, – говорил отец. – Ни с кем не сближайся и не называй своего имени».
Затем он вернулся на площадь Сантьяго, обогнул Сан-Николас, пересек Платериас и, обойдя несколько снежных заносов, преграждавших путь, оказался на улице Сакраменто. Несмотря на повсеместную темень, мерцание фонарей, подсвечивавших силуэты окрестных домов, позволяло ему быстро продвигаться вперед. «Пожалуйста, Диего», – молил он. Но потревоженный тряской малыш зашелся плачем. Алонсо испугался, что брат захлебнется в собственных слезах, и замедлил шаг. Приоткрыв плащ, он склонился к малышу и принялся нашептывать ему на ухо нежные слова, пока тот не успокоился.
Укачивая брата, он огляделся по сторонам. К этому его понуждало не праздное любопытство, которое по понятным причинам отсутствовало, но голос здравого смысла: либо он справится с сотрясающей его тело дрожью, не дающей собраться с мыслями, либо раскиснет и заплачет, что в этих обстоятельствах было вполне оправдано, но не слишком полезно и, главное, неуместно.
Вот и площадь Кордон. При свете уличных фонарей он разглядел две роскошные резиденции. С одной стороны стоял дворец Кордон, давший название площади: имение герцогов Пуньонростро. Напротив него располагался дворец дона Родриго Саласара, герцога Вильясолано, гранда Кастилии и близкого друга дона Пелайо Валькарселя.
На первый Алонсо даже не взглянул, зато поместье дона Родриго внезапно завладело его вниманием. Непонятно по какой причине его очертания вызвали у Алонсо такое умиротворенное чувство, что одиночество, ужас и растерянность внезапно отступили.
– Интересно, кто живет в этих стенах? – с восхищением пробормотал он.
Внезапно некая сила направила его мысли к медальону, который Маргарита надела ему на шею, и Алонсо испытал острое желание к нему прикоснуться. Он просунул пальцы под одежду, но, поскольку с Диего на руках сделать это было непросто, а вдобавок малыш снова захныкал, Алонсо отказался от своей затеи.
– Потерпи, братишка. Мы поищем не такое освещенное место, и ты уснешь.
Все еще очарованный роскошным особняком дона Родриго, он зашагал по улице Пуньонростро, но неподалеку от монастыря
