Карбонерас очарование рассеялось и наступило глубочайшее уныние. Накануне все семейство Кастро отправилось посмотреть на индейский вертеп, который монахини выставляли к Рождеству, и воспоминание об этом светлом дне привело Алонсо в такое отчаяние, что он не выдержал и разрыдался. Хлынули обильные слезы, и ему пришлось остановиться. Теперь его терзал не только холод. К беспощадному лязгу зубов, вызванному стужей, добавились горькие рыдания, отчаяние навалилось на него всей своей тяжестью, не ведая снисхождения.
Диего плакал все громче – им тоже овладела растерянность, которую он воспринимал скорее телом, нежели умом. Силясь его успокоить, Алонсо отвлекся от воспоминаний и восстановил самообладание.
Не так-то просто вытереть слезы с младенцем на руках: ему приходилось поворачивать голову вправо и влево, стирая рожденную страхом влагу, которая заливала ему щеки, истощая и без того скудные запасы тепла. Но, как он ни вывихивал шею, ничего не получалось. Мороз остужал сбегавшие по щекам ручейки, превращая их в саднящую ледяную корку.
Бормоча проклятия, он миновал монастырь Карбонерас и продолжил путь до узкой улицы Кодо, застроенной низенькими домишками и погруженной в кромешную тьму.
– А теперь поспи, братишка, – сказал он, плотнее укутал Диего в красную мантилью и затянул галисийскую песенку, которую обычно пела Маргарита.
Убаюкав наконец ребенка, он замер, не желая его будить… а также потому, что чувствовал чье-то присутствие и не смел дохнуть. Преисполненный решимости более не падать духом, он напряженно всматривался во тьму. Быть может, он ошибался, и никто их не преследовал. Напрягшись всем телом и затаив дыхание, он видел вокруг только тьму. Затем он медленно прошелся туда-сюда и, поскольку повсюду простирался все тот же непроницаемый сумрак, наконец вздохнул с облегчением. Устыдившись собственного малодушия, он принялся корить себя, мысленно повторяя, что храбрецы не пугаются всякой ерунды, как вдруг прямо перед ним сверкнули белки чьих-то глаз.
Обезумев от испуга, он вздрогнул всем телом и понесся к освещенному фонарями монастырю Карбонерас. Но вскоре услышал за собой шаги: значит, обладатель белков кинулся за ним в погоню и мог настигнуть в любую секунду. Алонсо прибавил ходу, но усталость подорвала его силы, и он с ужасом обнаружил, что бежит все медленнее.
Внезапно что-то коснулось его виска. Этого было достаточно, чтобы прогнать усталость и придать ему сил: крылья страха подхватили его и вынесли обратно на площадь Кордон. Но затем даже ужас не мог побудить его продолжать бег; оказавшись на площади, Алонсо в изнеможении остановился. Колени дрожали, судорога сводила руки, державшие Диего, который, несмотря на очередную тряску, все еще пребывал в объятиях Морфея.
Алонсо присел на корточки и закашлялся, задыхаясь и с усилием глотая воздух. Капли пота стекали по лбу, каждый мучительный выдох становился туманным облачком, и оно зловеще клубилось перед глазами, а затем растворялось в белых хлопьях, которыми наконец разразилось затянутое тучами небо.
Придя в себя, он кое-как поднялся на ноги, и по коже мгновенно пробежала дрожь. Сомнений не было: кто-то притаился у него за спиной. Он остро чувствовал чье-то присутствие. Колючие глаза вонзались в затылок; Алонсо догадывался, что неведомый преследователь бросится на него, стоит ему повернуться.
Измученный и дрожащий, он лихорадочно соображал, что делать: либо он возобновит бегство, либо на него набросится тот, кто поджидает за спиной. Поскольку ноги категорически отказывались подчиняться, второе казалось все более неизбежным, он собрал всю свою волю и, призвав на помощь Всевышнего, повернулся, желая удостовериться, что за спиной действительно кто-то есть. Некто, высокий и тощий как скелет, пристально смотрел на него из-под пепельно-серых косм, бесстрастный, как выходец с того света.
Волосы у Алонсо встали дыбом, он подпрыгнул, готовый кинуться наутек. И чуть не врезался в огромного свирепого пса: два злобных глаза пристально смотрели на Алонсо, с острых клыков стекала слюна.
При виде призрака и зверя, гнавшихся за ним по пятам, он замер, не зная, что предпринять. Надо было что-то делать, но любая попытка увильнуть от преследователей потерпела бы неудачу, а ввязываться в драку с Диего на руках было неразумно и бессмысленно.
Не сводя глаз со свирепой собачей морды и переступавших на месте мощных лап, он словно забыл о владельце зверя, пока в нос ему не ударило зловонное дыхание, а до слуха не донесся хриплый шепот:
– Гони одежки и деньги, а не то Питусин вонзит в тебя свои зубы.
Не в силах произнести ни слова, Алонсо дрожал и топтался на месте: теперь он был в дюйме от зловещей тени, будто бы лишенной тела. Призрак превосходил его ростом, и это пугало еще сильнее, поскольку ему ни разу не приходилось задирать подбородок во время драки, чтобы встретиться с противником лицом к лицу. При этом тень нависала с таким угрожающим видом, что Алонсо и в самом деле испугался укуса свирепых зубов, но не собаки, а хозяина.
Несмотря на множество обстоятельств, которые лишали его надежды одержать верх, он сжал челюсти и, не желая уступать, твердо проговорил:
– Ничего я вам не отдам. Ступайте на все четыре стороны со своим Питусином.
– Не искушай судьбу, голубчик. Мой живот пуст, а терпения у меня мало.
– Вижу, вы мастак грозить, а чего у вас мало, так это мозгов. Не на того напали, дружище. Мне выдалась тяжелая ночь, и настроение у меня еще более собачье, чем у вашего Питусина.
– Мой пес не прочь полакомиться нежным мяском, – усмехнулся призрак, глядя на него сверху вниз. – Да и моя особа с удовольствием присоединится к пиру. Голод не делает различий, и мне все по зубам, что козленок, что крысенок, что… ребенок.
– Только прикоснитесь ко мне, и я вытрясу из вас душу, – пробормотал Алонсо, с усилием превозмогая оторопь.
– Не ерепенься, стручок. Я и пальцем не пошевелю. Питусин управится сам. По моей команде он перегрызет горло и тебе, и щенку, которого ты прячешь под плащом. Я голоден, но не слеп.
– Мне плевать, голодны вы, слепы или мертвы и вылезли из преисподней, – возразил Алонсо, незаметно прижимая к себе Диего. – Заберите вашего пса, иначе вам несдобровать.
– Твоя отвага похвальна, и, поскольку мало что вызывает у меня уважение, я предложу тебе в награду сделку, – заявил призрак с жуткой улыбкой. – Ты мне – ребенка, а я тебе – одежонку… и вдобавок жизнь. Заодно я облегчу твое бремя. Я же вижу, твои руки дрожат, а значит, поросенок пухл.
– Только безумец может вообразить, что я соглашусь.
– Сделка еще как хороша. Если ты не против, мы с Питусином поужинаем ножками этого детеныша. А может, я так расщедрюсь, что
