дверь и поспешила вверх по очередной лестнице, на которой я никогда не бывала прежде, – широкой, отделанной блестящими породами древесины. На лестничной площадке оказалось собрание античных мраморных бюстов.
Разумеется, меня вели в личные покои семьи. Наверху мне пришлось на миг остановиться, чтобы разобраться с дыханием и схватиться за ребра, но княжна Изабелла не терпела задержек, она схватила меня за руку и потащила за собой.
– Скорее! Он уже начал речь! – Княжна остановилась только перед двойной бронзовой дверью прекрасной работы, у которой стоял на страже Дион. – Открой нам!
Раньше я никогда не слышала у нее такого повелительного голоса. Дион моргнул, будто милый котенок вдруг наподдал ему когтистой лапкой, и подчинился.
Я притормозила.
– Нужно сейчас же послать паланкин за братом Лоренцо. Пусть прихватит с собой инструменты для обработки кровоточащих ран, травы и снадобья. И побыстрее. Ваш господин нуждается в помощи.
– Бежим! – Княжна Изабелла снова схватила меня за руку и повлекла через большую, роскошную, сумрачную комнату с громадным камином, исполинской кроватью и бесконечным деревянным столом, заваленным географическими картами, свитками пергамента и исписанными бумагами. Из-за открытой двери в дальнем углу доносился голос Кэла. Неужели мы опоздали?
Тихо и торопливо княжна Изабелла сказала:
– Дверь на балкон караулит Олоферн. А Марцелл охраняет моего брата. Я сейчас их отвлеку, а ты вразуми Кэла! – И, не задерживаясь, она бросилась вперед с пронзительным криком: – Олоферн, я перед всем миром заявляю о моей любви к тебе!
Честно, такого я не ожидала! А Олоферн тем более, это я поняла, проносясь мимо него, по его побелевшему лицу и вылезшим из орбит глазам.
У выхода на балкон, еще оставаясь в полумраке комнаты, я остановилась. Марцелл, разумеется, стоял за плечом Кэла посреди балкона, чтобы наблюдать за горожанами и в случае надобности среагировать на любую угрозу, но сейчас угроза пришла у него из-за спины. Он оглянулся на меня, и глаза его метали молнии.
Кэл продолжал говорить, будто ничего не происходило, и при взгляде на его сосредоточенное лицо создавалось впечатление, что он либо ничего не услышал, либо ему нет до этого дела. Невзирая на суету позади, он намеревался довести свою речь до конца.
Марцелл шагнул ко мне и угрожающим тоном заявил:
– Тебе его не остановить.
Я окинула этого безоговорочно преданного Кэлу человека холодным невозмутимым взглядом, впервые явно давая ему понять, кто тут главный.
– Я собираюсь поговорить с моим князем. А теперь прочь с дороги.
Марцелл выпятил грудь, выпрямил спину и расправил плечи, всем своим видом давая понять, что мимо него мне не пройти.
В его глазах я была легкомысленной, склонной к манипуляциям дамочкой, совершенно недостойной того высокого положения, которое собирался дать мне Кэл. Максимум, что страж готов был признать в порыве великодушия, – мои способности к кулинарии. Но ему было не понять, что я с младых ногтей справлялась с ведением хозяйства Монтекки и привыкла держать в узде строптивых сестер и брата. Поэтому когда я наотмашь хлестнула его словами:
– Марцелл, немедленно пропусти меня! – он вынужден был уступить силе моего характера.
Я не спешила. Уже нет. Незначительные препятствия были преодолены, и теперь оставался только Кэл в его темных одеждах, прошедший крещение кровью, одинокий, как ни один человек на земле прежде него. Он говорил своим глубоким, теплым, властным голосом, полностью овладев вниманием собравшейся на улице толпы. Леденящее кровь описание того, как Барнадин убил его отца, как все эти годы оставался предателем и попытался расправиться со всеми почитаемой княгиней Урсулой вызвало внизу настоящую какофонию, там свистели и кричали. Когда Кэл описывал, как Барнадин со злыми намерениями заманил любимую всей Вероной синьорину Розалину на башню, как отчаянно сражалась упомянутая синьорина, какими жуткими были минуты, когда она едва не рухнула на землю, его голос звучал все громче и быстрее, а все мужчины и женщины в толпе охали и ахали от ужаса.
Кэл завораживал зрителей, он импровизировал, будто актер, способный внушать такие сильные чувства, как веселье, отвращение, возмущение. Он сделал паузу и заговорил снова:
– И вот, когда госпожа Розалина снова стояла рядом со мной, храбрая, сильная и искренняя, я понял…
Тут и пришло время для моего первого появления на публике в качестве жены князя Эскала. Я глубоко вздохнула и возникла в дверях балкона. Кэл, обернувшийся на звук моих шагов, явно испытал потрясение, а стоило мне обратиться к нему и к собравшимся внизу людям, его потрясение только возросло.
– Возлюбленный жених мой, благодарю тебя за постоянную нежную заботу о моем душевном благополучии и отважную защиту моего уязвимого женского тела, хотя в процессе ты и получил рану в грудь, способную убить менее стойкого мужчину! – Тут я повернулась к толпе и коснулась собственной груди. – После твоей схватки с презренным злодеем Барнадином, – при упоминании этого имени толпа взревела от омерзения, что несказанно меня порадовала, – ты обнял меня в порыве торжества и благодарности, и эта кровавая отметина свидетельствует о твоем мужестве.
Мужчины и женщины внизу ахнули, когда я повертелась перед ними, демонстрируя размазавшееся по коже красное пятно; а потом прижала ладонь к растущему пятну на груди Кэла, чтобы люди увидели и его тоже.
Кэл поморщился и, понизив голос, сказал:
– Рози, не надо.
Я не обратила на это внимания.
– Своими отважными действиями, – а их свидетелями стали многие наши горожане, – ты отомстил за отца и вернул мир его не знавшему покоя духу. И даже сейчас, истекая кровью, ты нашел время, чтобы заверить своих подданных в том, что мне, твоей будущей жене и матери продолжателей династии Леонарди, ничто не угрожает, как и всему твоему народу. В твоей благородной натуре воплотилась глубинная суть Вероны, а потому я должна молить наших горожан, наших граждан, позволить мне забрать тебя у них и обработать твою рану, чтобы ты прожил этот день на радость им и всем твоим многочисленным друзьям.
Упомянутые подданные стали кричать Кэлу, чтобы он шел лечиться и выздоравливал, а меня инструктировали, как лучше делать перевязку, и призывали выполнять свой долг целительницы и жены.
Я помахала им, мол, слышу вас, твердо взяла Кэла под руку, а когда он не двинулся с места, подтолкнула к двери. Если бы он и тогда не пошел, вышло бы ужасно.
К моему удивлению, ко мне присоединился Марцелл, взял Кэла под другую руку, и тому осталось только сдаться. Мы увлекли его в сторону спальни. Вслед неслись приветственные возгласы и славословия.
Княжна Изабелла разжала руки, до сих пор обвивавшие шею красного, как рак, Олоферна, и он закрыл за
