ректор, но мне надо с вами поговорить. Я не хотел беспокоить вашу мать.
Как вежливо с его стороны, подумал Дэниел и предложил ему присесть.
– Ходят слухи, что мистера Боунесса убил профессионал. Я понимаю, что вы не можете мне ничего рассказать, но я сам хочу кое-что рассказать вам. Вы, наверное, знаете, что в войну я служил во флоте, я был десантником.
– Да, вы мне говорили.
– И вот я подумал: я из-за этого под подозрением?
– Почему?
– Потому что я умею убивать тем способом, каким убили мистера Боунесса.
– Вы знаете, как его убили?
– Ему горло перерезали. Это все знают.
– Полиция дала вам понять, что вас подозревает?
– Ко мне приходил сержант, допрашивал меня, я ему сказал, где служил и где был во время убийства – дома, с Синт. Но нас же никто не видел. И мы больше ничего не видели. Так я теперь под подозрением?
– Способ убийства и стечение обстоятельств могли бы указывать на вас, Боб, но что насчет мотива?
– У меня нет никакого мотива. Однако две улики из трех против меня. Но я не один такой.
– Не один какой?
– Я не один умею так убивать.
– Разве не почти все люди вашего возраста служили в армии во время войны?
– Я имел в виду, так убивать. Со знанием дела. Вы, наверное, понимаете, о чем я.
– Об этом я ничего не могу сказать, Боб.
Боб кивнул:
– Я так и думал. Но, может, вы могли бы наведаться кое к кому? Потревожить чью-то совесть – вдруг у кого-то она нечиста?
– Вы упоминали об этом в беседе с полицейским?
– Я решил сначала обратиться к вам, ректор.
– Вы ставите меня в неловкое положение, Боб.
– Не настолько неловкое, как то, в какое рискую попасть я.
– Я понимаю. Предоставьте это мне. Хотите чего-нибудь выпить?
– Нет, спасибо, ректор. Я лучше домой. А то моя там нервничает.
– Конечно.
Дэниел открыл ему французское окно, и он бесшумно удалился.
Дэниел вернулся к молитве: «Даруй служителям Твоим тот мир, которого мир не может даровать, и да будут сердца наши готовы слушать повеления Твои, да Тобою защищенные от страха врагов наших, век свой тихо и безмятежно проживем щедротами Иисуса Христа, Спасителя нашего. Аминь».
14
Утром Тео объявил, что возвращается в Лондон. Ему надо было работать, что-то озвучивать, а кроме того, он устал от деревни – такое случалось с ним всякий раз уже через пару дней, когда он начинал скучать по нормальному кофе из бара «Италия» и игре в снукер в клубе «Граучо».
– Но мне нужно будет еще понаблюдать за тем, как ты работаешь, Дэн. Когда тебе удобно?
– По-моему, это надо отложить.
– Почему?
– Вообще-то, Тео, тут произошло убийство.
– Я в курсе. Как раз, может, чем и помогу.
– Мне и в нормальной жизни неуютно, когда ты заглядываешь мне через плечо, а сейчас у нас вовсе не нормальная жизнь. Люди опечалены, взволнованы, у них много вопросов. Мы сейчас переживаем кризис, и сторонние наблюдатели нам не нужны. Как ты не понимаешь?
– Но я не сторонний наблюдатель, я уже стал частью происходящего. У меня тоже брали показания, возможно, я еще понадоблюсь полиции.
– Приезжай, когда все уляжется. Извини, Тео, но я должен прежде всего думать о приходе.
– Обдумай хорошенько мою просьбу.
– Я уже все обдумал. Это придется отложить.
– Но я не могу так долго ждать. Мне надо готовиться к роли.
– Просто посмотри старые серии «Все хорошо» [258] на кассетах, там достаточно информации.
– Там нет ничего ценного…
Тут Одри его перебила:
– Дорогой, а ты не подбросишь меня до магазина одежды? Хочу купить приятную обновку к весне. Развею тоску и хмарь новым платьем!
Дэниелу было вовсе не так легко отогнать от себя мысли об убийстве – из-за них он полночи не спал, – так что, помахав рукой матери и недовольному брату, садящимся в новенький «Гольф» («Мимо почты езжай помедленнее, Тео, пусть все наши дамы меня видят»), он решил прогуляться с собаками вокруг пруда.
Лучше всего Дэниелу помогало думать движение. Когда-то он предавался размышлениям, катаясь на велосипеде, – так он смог хотя бы отчасти понять суть ипостасного соединения двух природ во Христе [259] и получил Первую степень по теологии. Теперь он думал, гуляя с собаками. Он часто размышлял о том, как наши занятия во время раздумий определяют суть наших мыслей. Как некогда Лютер, сидя в туалете, вдруг воскликнул: «Sola scriptura!» [260], как Фома Аквинский после инсульта забраковал свой трактат, на который потратил миллион слов [261], так и Дэниел, хоть и не ездил больше на велосипеде, помногу ходил пешком, обдумывая насущные вопросы. Пожалуй, для обдумывания ежедневных забот пешие прогулки годились даже лучше, чем езда на велосипеде: они позволяли подмечать мелкие детали, которые иначе просто проносились бы мимо.
Космо и Хильду следовало держать на поводках, поскольку на полях паслись ягнята, но Дэниел продумал маршрут и, дойдя до пруда, пустил их порезвиться и обнюхать берег. Пруд был творением двух величайших английских ландшафтных архитекторов: Способного Брауна [262], сдвигавшего горы и разделявшего воды, а затем и Хамфри Рептона, который гастролировал по стране, предлагая, как улучшить те нововведения, которые привнес в пейзаж его предшественник. В случае Чемптона его вклад состоял в постройке архитектурного каприза – двухэтажного строения на дальнем берегу пруда, странной помеси крытого соломой традиционного английского дома и горнолыжного шале, из которого зимой, казалось, так и норовила выскочить группа Wham![263] в рождественских свитерах. На самом деле это была купальня: ее построили там, где тек ручей, впадавший в пруд, и в ней были устроены две комнаты: верхняя, живописно украшенная, для чаепитий, и нижняя, что-то вроде грота вокруг бассейна, по которому струился ручей на пути к пруду. Предполагалось, что эта постройка не только оживит пейзаж, но и будет использоваться для оздоровления, и некогда гостей приглашали сюда на водные процедуры, пока однажды сосед не подхватил в воде какую-то инфекцию и не умер. Между купальней и прудом соорудили причал, у которого покачивалась весельная лодка, живописно отражаясь в зеркальной глади вместе с купальней. Какая красота, подумал Дэниел, гадая, не видит ли его кто-нибудь из окон библиотеки, расположенной в полумиле отсюда: он явно должен выглядеть одинокой фигурой в пасторальном пейзаже, как те монахи и отшельники, которых художники XIX века рисовали, чтобы придать картине романтический колорит (только в случае Дэниела у ног отшельника крутились две рыжевато-коричневые таксы). И тут он заметил какое-то движение, но не в стороне усадьбы,
