передаст товар. Но потом бог знает почему Данни отошла от полученных указаний.
— Куда она подевалась? — прокричал в лицо Ласси один из бандитов, пнув его в голень.
— Теперь ее кто-то другой трахает. Так, Ласси?
Под действием алкоголя и наркотиков они оба зашлись в приступе глупого смеха. Ласси уловил запах у них изо рта и увидел, как они глотают какие-то таблетки.
— Разрешите я еще раз попробую до нее дозвониться, — взмолился он. Каждое слово отдавалось жуткой болью мускулов лица. — Я уверен, что она ответит.
Бандиты снова переглянулись.
— У тебя его телефон? — спросил один из них.
Второй пощупал свои карманы:
— Нет. Разве не у тебя?
Его подельник принялся в свою очередь шарить по карманам куртки, пока наконец не извлек на свет смартфон Ласси. Включив его, он воскликнул:
— Гляди-ка! Она только что отправила ему сообщение. А мы и не услышали, потому что трещал кусторез.
Прочитав сообщение, он передал телефон второму бандиту.
— Что это за хрень? — сказал тот, глядя на экран. — Она хочет отдать сумку этому кретину?
— Что она пишет? — прокряхтел Ласси.
— Хочет, чтобы ты съездил за сумкой. Но мы так не договаривались. Она что, не в состоянии делать так, как ей сказано? Идиотка!
— Куда? — простонал Ласси. — Куда мне нужно съездить за сумкой?
— В лодочный ангар в районе Нойтхоульсвик. Что за бред?..
Ласси был в полной растерянности. Он ни разу не слышал, чтобы Данни упоминала Нойтхоульсвик. Более того, он даже сомневался, что она в курсе того, что такое место существует, не говоря уже о каком-то лодочном ангаре. Он чувствовал облегчение от того, что Данни все-таки вышла на связь, но даже предположить не мог, что она задумала.
— Она отвезла сумку туда? — спросил он.
— Эта шлюха совсем рехнулась, что ли? — выпалил один из бандитов.
— Видимо, боится вас, — предположил Ласси, у которого забрезжила надежда выбраться из этого ада. — Наверняка она решила переложить все на меня. Я мог бы…
— Ты, мерзавец, отсюда никуда не денешься! — отрезал второй садист, так ударив Ласси локтем в лицо, что выбил ему резцы и сломал нос. С кровавой маской вместо лица Ласси полетел на пол.
Падая, он ударился головой о край стола и рассек себе голову. В довершение всего он стукнулся затылком об пол и больше не двигался.
— Сдох?
— Как же! — ответил своему подельнику один из отморозков, пнув по неподвижному телу.
— Ты его прикончил!
— Кто, я?!
— Да, ты, недоносок!
21
Конрауд услышал стук в дверь и бросил озадаченный взгляд на часы. В первый момент он подумал, что ему это всего лишь послышалось, поэтому он продолжал сидеть. Однако стук возобновился — на этот раз настойчивее. Предположив, что это сестра, которой уже не впервые приходило в голову заявиться к нему в столь поздний час, он поднялся и пошел открывать. Несмотря на время, он как раз собирался позвонить Эйглоу, поэтому немало удивился, обнаружив, что на пороге стоит она собственной персоной.
— Я ведь тебя не разбудила? — спросила Эйглоу.
— Нет, что ты. Я, кстати, как раз думал о тебе, — сказал Конрауд, проводя гостью в дом.
При виде Эйглоу он испытал облегчение: мысли об их размолвке не давали ему покоя, и он ломал голову над тем, какой бы выдумать предлог, чтобы с ней помириться. Теперь же надобность во всяких ухищрениях отпала сама собой.
Эйглоу в гостях у Конрауда оказалась впервые, поэтому прежде чем войти в гостиную, она несколько секунд смущенно переминалась с ноги на ногу в прихожей. Ей было известно, что Конрауд вдовец, и, окинув комнату взглядом, она оценила его старания содержать дом в порядке, хотя, разумеется, зашла она совсем не с целью проверить, как он блюдет чистоту, — тем более что в помещении было довольно темно: единственным источником света служила свисавшая над столом лампочка в абажуре. Она мягко освещала бумаги, которые занимали всю поверхность столешницы. Глядя на них, Эйглоу вспомнила рассказ Конрауда об архиве его отца. Однако первое, что бросалось в глаза в этой гостиной, был черно-белый фотопортрет молодоженов на крыльце церкви — судя по всему, Хаутейгскиркья, построенной в середине прошлого века поблизости от центра Рейкьявика. Фотография стояла на низеньком столике, который, видимо, передавался в семье по наследству, ну или был приобретен в антикварном магазине. Рядом со столиком располагалось кожаное кресло, из тех что нередко являлись частью интерьера в домах молодоженов в семидесятые годы. В воздухе плавал запах сигаретного дыма, к которому примешивался более приятный аромат, будто в комнате только что потушили свечи. Из радиоприемника доносилась мелодия одного старого шлягера, который был хорошо знаком Эйглоу.
Конрауд предложил гостье красного вина марки «Дэд Арм», и пока он наливал напиток в бокал, Эйглоу обратила внимание на некоторую заторможенность движений его руки: речи о каком-то серьезном увечье не шло — просто эта рука была у него слабее, чем вторая. Эйглоу уже замечала, что Конрауд часто прятал руку в карман, но полагала, что это скорее привычка — рефлекс, который проявлялся, когда Конрауду приходилось говорить с малознакомыми людьми.
— Это твоя супруга Эртна? — спросила Эйглоу, указывая на черно-белый снимок.
— Да, — кивнул Конрауд. — Это наша свадебная фотография, как ты догадываешься.
Усевшись у стола, они взяли в руки бокалы, и Эйглоу сразу перешла к делу. После того, что произошло в кафе, она немного успокоилась и, поразмыслив на холодную голову, пришла к выводу, что Конрауд не хотел ее обидеть, а лишь стремился найти объяснение тех событий, что не давали ему покоя десятки лет и по воле случая имели отношение и к ней. Поэтому теперь, глядя на разложенные на столе бумаги, Эйглоу произнесла:
— Ты ведь не полагаешь всерьез, что убийцей твоего отца является Энгильберт?
— Не знаю. Но признаю, что мне следовало выразиться более тактично, — ответил Конрауд. — Я совсем не хотел тебя гневить.
— Однако ты очень непрозрачно намекнул, что ответственным за то преступление мог быть мой отец, а такие вещи вряд ли можно утверждать, оставаясь тактичным. Со своей стороны, я не смогла вот так просто взять и проглотить обиду.
— Я тебя прекрасно понимаю.
— Однако что могу знать об этом я? Мама рассказывала, что мой отец испытывал сильную неприязнь к твоему, хотя мне и непонятно по какой причине. Я всегда считала, что это как-то связано с тем, чем они занимались во время войны, но ведь размолвка между ними могла произойти и впоследствии.
— Насколько я понимаю, когда они сотрудничали наиболее успешно, вся слава и деньги доставались Энгильберту, а
