которую Ник взял в тот день, чтобы отвезти Мейси на балет.
– Можем прерваться, если вам нужно, – предлагает детектив, но я отказываюсь:
– Пусть идет дальше.
Красная машина движется по Харви-роуд со скоростью улитки. По крайней мере, как мне кажется, хотя опять-таки видео замедлено, а детектив Кауфман говорит мне, что Ник, скорей всего, ехал миль пятьдесят в час, а то и быстрее.
– Он пытался оторваться от преследования, – говорю я, но детектив не отвечает ни «да», ни «нет». Охват видео достаточно широкий, в кадре еще почти сорок футов до поворота. Затаив дыхание, я жду, когда появится моя мать, когда красная машина целиком оказывается в поле зрения. За рулем Ник – его силуэт размыт из-за низкого качества записи. Подаюсь на стуле вперед, протягиваю руку, чтобы в последний раз коснуться профиля моего мужа перед его смертью.
Знал ли он в этот момент, что вот-вот умрет?
Ник здесь. Мейси тоже. И этот дуб, высокий и величественный, прямо возле крутого изгиба дороги. Есть знаки, предупреждающие, что впереди крутой поворот, – ярко-желтые квадратики с черными стрелками вдоль обочины, которые просто невозможно не заметить. Детектив говорит мне, что на подъезде к ним установлены еще знаки, предупреждающие о крутом повороте и ограничивающие скорость в нем двадцатью милями в час. Поворот здесь реально крутой, девяностоградусный.
Но где же моя мать? Где черный «Малибу»? Она должна быть здесь и дышать им в спину задолго до того, как Ник доберется до дерева. Присматриваюсь к экрану, но «Малибу» нигде нет. Моей матери здесь нет.
– Где она? – спрашиваю я у детектива.
– Кто? – спрашивает он.
– Моя мать, – говорю я, но Кауфман лишь вопросительно смотрит на меня, ничего не говоря.
Черный автомобиль давно промчался мимо. Все, что осталось, – это Мейси и Ник. И тут их машина проваливается в какую-то выбоину, ее подбрасывает, и хваленые шины с улучшенными эксплуатационными характеристиками, как утверждалось в рекламе, накатывают на сплошную желтую линию, которую пересекать нельзя, – она оказывается прямо между колесами.
Войдя в поворот, машина скользит боком, оставляя за собой на асфальте черные отметины. Позади Ника никого нет, и никто рядом с ним не вынуждает его съехать с дороги.
Есть один только Ник.
Ник с его привычкой гонять слишком быстро.
Он делает последнюю отчаянную попытку затормозить. Вспыхивают красные стоп-сигналы, словно мигнувшая на миг вспышка пролетающего в ночном небе спутника связи. Закрутившаяся в заносе машина отрывается от земли и с такой силой ударяется о дерево, что оно шатается, теряя листья и ошметки ободранной коры.
А потом все стихает. Кадр опять совершенно неподвижен.
– Я не понимаю… – кое-как выдавливаю я, после чего наугад тычу в виртуальные кнопки на экране ноутбука, уверенная, что что-то пропустила. Мне нужно посмотреть это еще раз. – Это какое-то не то видео…
Произошла прискорбная ошибка, и машина на экране компьютера – это не та машина, это какая-то другая красная машина, которая тоже врезалась в тот же дуб, и какой-то другой водитель принял ужасную смерть от этого дерева.
– Должна быть еще одна машина, – настаиваю я, требуя ответа. – Где другая машина? Где та машина, которая столкнула Ника с дороги?
Уверяю детектива, что все было не так, совсем не так. Что он совершил поистине ужасную ошибку.
Но вроде есть еще и увеличенные стоп-кадры. Вытащенные из этой записи, на которых все хорошо видно. В частности, номерной знак на задней части автомобиля. Мой номерной знак. И изображение Ника, лицо которого полускрыто растрескавшимся стеклом.
Детектив Кауфман еще раз воспроизводит видео, но на сей раз не в замедленном темпе. Теперь оно проигрывается на нормальной скорости. Красная машина, совсем одна, быстро подлетает к повороту, теряет в нем сцепление с дорогой, взлетает в воздух и врезается в дерево. Поблизости нет ни одной другой машины, никто не преследует Ника, никто не сталкивает его с дороги. Никакого плохого человека нет и в помине.
Словно откуда-то издалека до меня долетают слова детектива:
– Все было так, как я уже говорил вам, миссис Солберг. Ваш муж ехал слишком быстро. И вошел в поворот на слишком большой скорости. Очень сочувствую вашей утрате, – говорит он, собирая свои вещи, чтобы уйти.
Но перед этим говорит мне:
– Есть психотерапевты, которые специализируются на вопросах утраты близких. Люди, которые могут помочь вам обрести покой, в котором вы так нуждаетесь, – как будто способен читать мои мысли, как будто точно знает, что мне нужно.
А потом, похлопав меня по плечу, он уходит, и я понимаю, что детектив Кауфман всю дорогу был прав. Он уже давным-давно рассказал мне, что случилось с Ником, а я предпочла не верить ему, состряпав взамен собственную историю, основанную на лжи и всяких заблуждениях.
Дело тут было не в Нике. Дело было во мне.
Эпилог
Клара
Почти рассвело. Наступает новый день.
Рано утром раздается стук в дверь, и все, что приходит мне в голову, – это цветы. Опять цветы. Но сегодня это не цветы, и когда я, пошатываясь со сна, иду через прихожую к входной двери, то вижу ее, стоящую на крыльце, сквозь рифленое стекло. Кэт. Берусь за дверную ручку, но, прежде чем заставить себя повернуть ее, пытаюсь сообразить: что ей тут вообще нужно?
Открываю дверь, приветствуя утреннее солнце, а вместе с ним и Кэт. На сей раз она одна, без Гаса. За спиной у нее, дальше по улице, на своей подъездной дорожке стоит Эмили, кутаясь в тонкий халатик, и машет на прощание Тео, который выводит из гаража свою последнюю игрушку – юркий красный двухместный спортивный автомобильчик, обтекаемый и приземистый. Перевожу взгляд с уносящейся вдаль машины на Эмили – она все еще стоит на подъездной дорожке, уже нацелившись взглядом на меня, и робко машет мне рукой. Сможем ли мы когда-нибудь снова стать подругами?
– Когда мы тогда встречались, – говорит Кэт, – я была не совсем честна с вами. Не совсем откровенна.
Не помню, чтобы приглашала ее войти, и все же она стоит у меня в прихожей, закрывая входную дверь, чтобы оградить нас от жаркого летнего воздуха, насекомых и громкого гомона птиц. Уже август, скоро наступит осень. Но сначала нам предстоит пережить самый жаркий месяц в году, те знойные летние деньки, когда несмолкаемый звон цикад разносится по двору уже с восьми утра – никаких петухов не надо – и будит тех, кто все еще спит. Мейси. Феликса. Я слышу, как они оба наверху, в своих спальнях, общаются сами с
