Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 178
Из ложи бенуара по соседству с той, что занимали Джина и Кэндзи, донеслось восхищенное «Ольга!», но на поклонника русской примы тотчас зашикали.
Японец подался вперед – в тусклом свете рампы, достигавшем первых рядов партера, он различил греческий профиль Эдокси.
Случайно ли она оказалась здесь, совсем рядом с бывшим возлюбленным, с тем, кого она когда-то называла своим микадо[294]?.. Кэндзи благоразумно отодвинулся подальше от бортика, откинувшись на спинку кресла.
Сванильда в исполнении неземной, волшебной, воздушной Розиты Мори, женщины-птицы, гневалась на жениха, который бессовестно флиртовал с селянками. И Кэндзи одолели мрачные мысли: в этих двух персонажах, Франце и Сванильде, он увидел себя и свою спутницу. Джина порвет с ним не задумываясь, едва узнает, что он до сих пор испытывает влечение к Эдокси. Снова наклонившись к бортику, японец украдкой посмотрел в зал – и наткнулся на взгляд бывшей любовницы. В глазах Эдокси читался вызов – она устремила взор на Кэндзи, как фехтовальщик направляет шпагу в лицо противнику, и хотя тотчас же отвернулась, он догадался, что не сумел скрыть от нее свои чувства. Благо, увлеченная балетом, Джина ничего не заметила.
На сцене настал звездный час Ольги Вологды – ломаные, отрывистые, но необыкновенно точные движения Коппелии ошеломили зрителей. Она вальсировала с Францем и кружилась в объятиях деревенских парней, сраженных красотой механической куклы.
Джина чуть слышно напевала, вторя мелодии. Ей вспомнилось далекое прошлое: дочери, Таша и Рахиль, совсем малышки, уморительно топают по квартирке в Одессе, изображая заводные игрушки, а их отец хохочет и хлопает в ладоши. Пинхас тогда еще не ушел из семьи, и она, Джина, была счастлива… От ностальгии защемило сердце. И в этот миг Кэндзи ласково коснулся ее руки…
– Если так пойдет и дальше, я возьму да засну, и от храпа моего могучего колосники попа́дают! – пообещал Мельхиор Шалюмо в пространство, глядя на хореографические выкрутасы Ольги Вологды.
Заняв пост в кулисе на левой стороне, он надзирал за статистками, толпившимися за сценой и пока только мечтавшими попасть в состав кордебалета. Его бесило, что они так легко принимают ухаживания всяких господ не первой свежести – один седовласый соблазнитель уже зажимал в углу девицу и что-то нашептывал ей, пытаясь всучить коробку конфет; второй восседал на стуле, а у него на коленях вертелись и хихикали сразу две малолетние егозы.
«Позор тому, кто дурно об этом подумает», – прокомментировал Мельхиор, смертельно завидуя обоим престарелым ловеласам. И единственная принятая им мера против непотребства за сценой свелась к тому, что он оштрафовал девчонку, которая громче всех смеялась, – обычная санкция, призванная поддерживать дисциплину среди маленьких жеманниц, ни единая из которых никогда не сравнится с мадемуазель Сюбра или мадемуазель Хирш.
– Эта Аглая стоила мне полторы тысячи франков на Рождество! – пожаловался старикан с орденом Почетного легиона такому же скрюченному годами сатиру.
Мельхиор Шалюмо, пожав плечами, перебрался поближе к сцене.
И вдруг произошло нечто ужасное: в разгар вальса Ольга Вологда упала – и осталась лежать, смешно раскорячившись на подмостках. Все случилось столь быстро и неожиданно, танцовщики столь стремительно бросились спасать положение, что публика решила, будто так и задумано хореографом. Балерины из кордебалета тотчас заслонили Ольгу собой, Сванильда и Франц сымпровизировали зажигательное па-де-де, а русскую приму тем временем унесли за кулисы. Не успели редкие балетоманы, придирчиво сверявшиеся с либретто по ходу спектакля, удивиться, а на сцену уже выпорхнула дублерша Коппелии и, обмирая от счастья – надо же, как повезло! – устремилась в круг.
Кто-кто, а уж Мельхиор Шалюмо все видел и все понял. Один-единственный взгляд на распростертое тело Ольги Вологды – и его охватило такое неистовое ликование, что человечек даже испугался: он не сумеет скрыть свои чувства, надо срочно что-то делать. Прочь отсюда немедленно, а то заметят!.. Куда же?.. Конечно, на крышу!
Мельхиора шатало, сердце грозило вырваться из груди, и чтобы дать выход безудержной радости, он запел:
Человечек жил на свете,
Сам не больше воробья.
«Чик-Чирик!» – кричали дети…
На высоте пятидесяти метров Чик-Чирик скакал по крыше дворца Гарнье, который вознес его над сияющей электрическими фонарями авеню Опера́, над Парижем, чей сон хранила конная муниципальная гвардия, над миром, над Вселенной.
– Господь Всемогущий, Ты меня так вконец избалуешь! Я ждал этого момента, верил Тебе, как всегда, без оглядки. Ну, бывало, что и усомниться доводилось время от времени – да ведь не без повода же, сам подумай! А тут – оп-ля! – Ты разложил мне эту злыдню на сцене, как блин на сковородке! Брависсимо!
Мельхиор пробежался по краю аттика, на оконечностях которого высились аллегорические скульптурные группы Поэзия и Гармония. Задрал голову – и позолоченный фонарь купола представился ему вдруг монаршей короной запредельного королевства, где не существует запретов, стесняющих его здесь, на земле. Он развернулся, щелкнул каблуками, вскинул руки в приветствии городу, лилипут, возомнивший себя сверхчеловеком, и прокричал:
– Вы – куклы! Я – кукольник!
Четверг, 1 апреля, вечером
– Тряпичная кукла – вот кто я такая! Ах, сердце уже не бьется! Я умираю… – Ольга Вологда, утопая в пышной перине и подушках, попыталась привстать на кровати и обратила бледное лицо к Эдокси Максимовой.
– Ну еще чего – умираешь! Вот, выпей отвар и перестань говорить ерунду. Ты скоро поправишься. Могли бы и без врача обойтись – он сказал, что тебе просто нужно хорошенько отдохнуть. Поспи.
– Я чахну, увядаю, одна-одинешенька, всеми заброшена! – взвыла балерина.
Эдокси досадливо поморщилась:
– Ольга, ну что ты, право слово! Я же здесь, с тобой.
– О, ты – другое дело. А негодяй Амедэ Розель сейчас развлекается в Биаррице с этой потаскухой Афродитой д’Ангиен, да еще имел наглость написать мне, что сиднем сидит у смертного одра своей бабушки! – расшумелась прима. – Перевелись рыцари на французской земле! Одно утешает – говорят, у них там, в Биаррице, на атлантическом побережье, льет как из ведра!
– Тише, тише, тебе нельзя так волноваться. Лучше выпей еще отвару.
– Помоги встать, меня тошнит…
Эдокси отвела Ольгу в уборную и уселась ждать ее в гостиной, затопленной сумерками. Ей было неуютно здесь, в загроможденных вычурной мебелью апартаментах – Амедэ Розель, обставляя свое жилище, слишком увлекся резным палиссандром, итальянским мрамором, саксонским фарфором и светильниками в форме негритят с газовыми рожка́ми из матового стекла на голове. Пурпур и позолота безуспешно сражались за территорию с агрессивной зеленью, прущей из бесчисленных горшков и жардиньерок. Арфа, на которой никто в доме не умел играть, и два монументальных полотна – на одном шествовали Ганнибаловы слоны, на втором был явлен триумф Юлия Цезаря на римском Форуме – довершали декор гостиной. Эдокси зажгла лампу Рочестера и раздвинула двойные занавески. Она с ног валилась от усталости, под глазами залегли тени, хотелось только одного: выспаться.
Наконец вернулась Ольга – шла она пошатываясь, судорожно вцепившись пальцами в ткань домашнего платья, отороченного соболями. Добрела до полудивана и без сил рухнула на него.
«У нее расширены зрачки, – с ужасом заметила Эдокси. – Неужели опиум?..» Даже в полумраке гостиной она видела, что нос подруги заострился, глаза запали, лицо покрылось восковой бледностью. Что, если доктор Маржери поставил неверный диагноз?.. Эдокси вдруг охватил иррациональный страх. Вдруг он ошибся?..
– Послушай, Ольга, постарайся припомнить, что ты ела перед выходом на сцену.
– Ах, оставь меня!.. Ты прекрасно знаешь, что в дни премьер я соблюдаю строгую диету. Несколько глотков воды сделала, и всё.
– Ты пила воду из-под крана?
– Разумеется нет. Из запечатанных бутылок. Я покупаю воду из горных источников Оверни у бакалейщика на улице Рошамбо и всецело ему доверяю. Я пью эту воду во время каждого приема пищи, и Амедэ тоже пьет, свинья жирная, вот уж я устрою ему сюрприз, когда вернется, я приказала сменить замки в… Ой! – Ольга привстала, сжимая пальцами виски. Домашнее платье распахнулось, и разошлась шнуровка лифа, обнажив грудь. Балерина безвольно откинулась на спину.
– О боже, Ольга! Опять приступ? – забеспокоилась Эдокси.
– Нет… да… это слово… Я сказала «свинья» – и вспомнила!
– Ты ела свинину? Окорок? Ветчину? Свиную колбасу?
– Нет, пряничную свинку! Мельхиор Шалюмо, оповеститель, принес мне подарок от какого-то поклонника… Я тогда искала свои митенки… Странный подарок для балерины – я думала, надо мной кто-то подшутил. Знаешь, такие штучки на праздничных гуляньях продают – считается, что они приносят удачу. Фигурка из теста, а на ней глазурью выведено имя.
Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 178
