Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 181
И он коротко передал содержание упомянутого им сочинения.
– А теперь, леди и джентльмены, – продолжил Шун, закончив пересказ сюжета и следуя своим представлениям о светскости, – поскольку осмотреть всю коллекцию за несколько часов и даже за целый день совершенно невозможно, предлагаю сосредоточить наше внимание на том, что можно назвать краеугольными камнями английской литературы.
Раздался общий возглас одобрения, кто-то даже зааплодировал. Миссис Моул достала записную книжку; мисс Кейви тут же завела речь о сестрах Бронте; Гиб Оверолл, выпытывавший у Уэджа стоимость пергаментного переплета, пристыженно замолчал.
– С этого начинал я свое собрание. Преисполнился решимости приобрести краеугольные камни английской литературы! В тысяча девятьсот двадцать восьмом году продал восемнадцать тысяч лент из серии «Лучшие фильмы студии “Дримуорлд”» за сто шесть и девять десятых и принялся охотиться на Шекспира. Благодаря распродаже коллекции Ливицки в тысяча девятьсот двадцать девятом году и частному распределению вещей из собрания Смита вслед за скандалом тысяча девятьсот тридцать первого года, я заимел его. А полностью он стал моим к тысяча девятьсот тридцать второму году.
Шун пересек зал и остановился перед гладкой мраморной стеной. Привел в действие потайную пружину, и стена отъехала в сторону, обнажив огромную стальную дверь.
– Вот где теперь можно найти всего великого Шекспира, – заявил он.
Когда дверь сейфа тихо открылась, потянуло тленом – запахом разложения в смеси с ароматами предохраняющих и консервирующих химикатов; Эплби при этом вспомнился воздух в образцовых моргах. Гости осмотрели фолианты собраний сочинений – 1623, 1632, 1663, 1664, 1685 – все они были здесь наряду с полным набором изданий ин-кварто[119]. Не подлежало сомнению, что, вооружившись выручкой от продажи фильмов «Дримуорлд», Шун отправился на охоту за Шекспиром и «добыл его». Эплби передали сборник «Сонеты Шекспира. Из неопубликованного». В 1609 году кто-то купил эту книжку у Джона Райта у моста Крайст-Черч, заплатив пять пенсов и начав читать, вероятно, на пароме, направляясь в театр «Глобус», чтобы посмотреть постановку «Кориолона» или «Перикла». И теперь он держал это издание в дорогом переплете с гербом Шекспира на лицевой стороне и гербом Шуна (гиена на задних лапах) – на задней, навсегда избежавшее опасности потрепаться и вообще быть хоть кем-то прочитанным. С величайшим почтением Эпплбли открыл книгу: на титульном листе один из предыдущих владельцев еще в восемнадцатом веке оставил свой автограф – Джоханнес Мильтон. Перевернув несколько страниц, Эплби прочитал:
Ни мрамору, ни злату саркофага
Могущих сих не пережить стихов.
Не в грозном камне, выщербленном влагой.
Блистать ты будешь, но в рассказе строф.
Война низвергнет статуи, и зданий
Твердыни рухнут меж народных смут,
Но об тебе живых воспоминаний
Смерть презирая и вражду забвенья,
Ты будешь жить, прославленный всегда…[120]
Шун вежливо, но нетерпеливо протянул руку. И Шекспир перекочевал обратно в сейф. А минуту спустя гости, словно зрители представления фокусника, уже снова смотрели на ровную мраморную стену.
– В тысяча девятьсот тридцать третьем году, – сказал Шун, – я получил конфиденциальную информацию о приближающемся крахе Седьюнери и в течение двух месяцев без шума избавился от двух очень выгодных консессий, связанных с ним, одна из которых состояла в поставках африканской рабочей силы крупным предпринимателям в Аравии. И в важнейший с психологической точки зрения момент, я возник на пороге дома лорда Седьюнери. – Шун улыбнулся с видом ученого, сделавшего крупное открытие. – Скупив на корню его Мильтона, Купера, Байрона и Шелли, я сумел заложить основу особо ценной части коллекции: «Английская литература. Свободный голос!».
Гости выразили подобающее случаю восхищение, и хозяин провел их в другой конец зала, где свободный голос английской литературы был подвергнут осмотру. Здесь возникли некоторые сложности с ключами, поскольку этот наиболее дорогостоящий раздел укрылся за несколькими решетками. К обложке каждой книги прикрепили табличку с изображением процедуры подписания Великой хартии вольностей[121], причем, как было указано мистеру Элиоту, один из баронов, сыгравший в этом историческом событии важную роль, носил фамилию Шуне.
Затем Шун продемонстрировал собрание первоизданий Кольриджа, приобретенное после удачной сделки с акциями компании, торговавшей китайским медицинским опиумом, и коллекцию Вордсворта – плод удачных вложений в трастовый фонд компании в Уэльсе, планировавшей построить в районе между Хелвеллином и Скиддоу нечто вроде города-сада. Этот полезный для природы аспект деятельности особенно волновал Шуна, и он с грустью рассказал о работе фонда, увы, обанкротившегося в результате неразумных и безответственных финансовых операций некоторых своих чересчур корыстолюбивых руководителей и акционеров. Гости, поначалу чувствовавшие себя неуютно, теперь откровенно скучали. Только у некоторых из них оставались собственные цели, которые они продолжали преследовать.
Эплби, например, скорее по привычке, нежели в стремлении извлечь практическую пользу, внимательно наблюдал за поведением участников осмотра коллекции. Руперт Элиот уединился в одной из глубоких ниш в дальнем конце зала, где мог без помех пролистать некоторые образцы из той части собрания, именовавшейся Curiousa, которая содержала несметное количество самых непристойных книг, изданных по всему миру. Арчи Элиот тоже обогащался, но не духовно, а материально. Путем едва заметных манипуляций, вызвавших у Эплби в некотором роде восхищение, он успел украдкой сунуть в карман ценный экземпляр стихов Китса 1817 года и первоиздание в супер-обложке «Рубайята» Омара Хайяма. Для полицейского на каникулах это представляло всего лишь любопытную этическую проблему, и Эплби как раз предавался раздумьям над ней, когда его внимание привлекло нечто иное. А именно – манера держать себя Гиба Оверолла, пытавшегося – пока безуспешно – спровоцировать скандал. Эплби и раньше доводилось наблюдать у некоторых людей подобные симптомы готовности к политическому или идеологическому демаршу. Становилось очевидным, что компания мистера Ричарда Элиота не имеет шансов покинуть аббатство без новых неловких ситуаций. К тому имелись все предпосылки. Вероятно, мистер Элиот и сам предчувствовал это. Осматривая великую коллекцию Шуна, он на глазах впадал во все более глубокую депрессию.
Шун между тем перевел гостей от печатных книжных раритетов к рукописным. Некоторое время они рассматривали их, трепетно ощущая, что перед ними лежат очередные краеугольные камни чего-то другого. Затем они осмотрели то, что Шун описал им как «рукописную всякую всячину»: черновики, приписываемые известным авторам, начатые и брошенные произведения, описания неприличных сцен, проходившие под французским названием jeux d’esprit[122], неопознанные фрагменты и отрывки. Все это Уэдж, быстро уставший от созерцания такого количества «краеугольных камней», не способных принести никакой пользы современному издательскому бизнесу, весьма неуважительно окрестил мусорной корзиной английской литературы. Затем настала очередь писем.
Именно письма, как отмечал потом Эплби, оказались, с его точки зрения, самым интересным и ценным из всей громадной коллекции.
Как выяснилось, Шун разделил их на три собрания, и почти все мало-мальски выдающиеся деятели английской литературы были представлены в каждом из разделов: «Любовные письма», «Последние письма» и «Письма по денежным вопросам».
Оставалось только поражаться, сколь многим из самых знаменитых английских поэтов, философов, драматургов и прозаиков приходилось хронически искать друзей или любых других людей, способных одолжить им денег. Причем Шун с такой тщательной аккуратностью упаковал каждое письмо в целлофан, что они становились удобным объектом для изучения и сравнительного анализа приемов, к которым прибегали отдельные личности. «На этих материалах, – подумал Эплби, можно было написать отличную диссертацию («Тема нужды в английском эпистолярном жанре: 1579–1834 гг.»), или сатирическую повесть («Ненасытная муза»), или труд в стиле Герберта Чоуна с тонким интеллектуальным анализом психологии при выборе выражений с просьбой о ссуде («Нищета и стиль жизни литератора»)». Гости Шуна некоторое время внимательно изучали эти письма: отчаянные просьбы о помощи погасить долг за квартиру, полные боли послания о голодных детях и нехватке средств на чьи-то похороны, горькие жалобы на бесчестных родственников и плутоватых издателей. Здесь были письма, небрежно набросанные на оборотной стороне страниц отвергнутых рукописей, выведенные печатными буквами дрожавшей от гнева и перевозбуждения рукой, письма, где отчетливо просматривалось вплотную подступившее к авторам безумие, письма, несколько подпорченные с точки зрения коммерческой ценности, поскольку то там, то здесь слова смазали упавшие на лист бумаги слезы. Эплби обнаружил записку, в которой один из великих поэтов, получив вспомоществование от аристократа и в надежде на новые щедроты, писал, что в совершенном потрясении от моральной красоты поступка его светлости даже не сразу вспомнил, кому предназначалась присланная сумма – то есть ему самому.
Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 181
