уснула, а Нонна, обессилев, села и стала думать.
Генриетте надо точно сформулировать задачу, иначе та разнервничается и начнет тупить.
Несколько раз про себя проговорив текст, который собиралась озвучить, она набрала номер подруги матери.
Когда-то Генриетта, как и она сама, летала под куполом цирка. Ей повезло: удалось отделаться обычными переломами и уйти на пенсию в почти добром здравии. Вернувшись в обычную жизнь, Генриетта поселилась в доме родителей в Костроме и устроилась воспитателем в детский дом. Специального образования у нее не было, но на такую работу в очередь не стояли, поэтому заведующая приняла новенькую с испытательным сроком и не прогадала. Генриетта была из тех женщин, которые уже рождаются мамами, и это написано у них на лице. Дети начинали обожать ее с первой минуты, а она, в свою очередь, щедро дарила им все, что не могла отдать собственным детям: любовь, ласку и сочувствие.
Нонну она знала с рождения, помогала сделать первые шаги в профессии, ну и, конечно, любила. Нонна отвечала ей тем же. Их связь стала еще сильней после смерти Ирины, хотя видеться удавалось не чаще раза в год или два.
Пока Нонна с Викой жили в Москве, любили наведываться в Кострому летом. Маленький зеленый город будил в них ностальгию по чему-то уютному и доброму, безвозвратно ушедшему из жизни людей двадцать первого века — особей жестких, прагматичных, практически лишенных эмпатии. Кострома с ее зелеными улочками и купеческим флером вводила в состояние, похожее на летаргический сон. Причем радостный и светлый.
Москва да и Петербург являли собой полную противоположность этому волжскому городу, поэтому, несомненно, проигрывали бой за остатки сентиментальности в человеческой душе.
Звонить Генриетте на сотовый было бесполезно. Она вечно забывала его в разных местах и могла найти через неделю.
Нонна набрала номер учительской и долго ждала, когда кто-нибудь возьмет трубку. Наконец ей ответили и даже любезно согласились пригласить Генриетту Власовну к телефону.
Как только Генриетта сказала «алло», Нонна с железом в голосе велела ей перейти к тому аппарату, который не смогут прослушивать, и в то место, где она будет одна.
Испуганная Генриетта выполнила приказание и с дрожью в голосе спросила, что случилось.
— Мне нужна твоя помощь в одном очень важном, благородном, но опасном деле, — начала с заготовленного текста Нонна. — Она потребует от тебя самоотдачи, смелости, выдержки и… нарушения Уголовного кодекса. Речь идет о жизни ребенка.
Фразу про ребенка Нонна нарочно поставила в конце, чтобы Генриетта запомнила именно ее.
— Жизни ребенка, — повторила та.
Нонна замерла.
— Говори, что надо делать? — решительным голосом потребовала Генриетта, и Нонна поняла, что она все-таки не зря училась на психолога.
— Девочке несколько месяцев. Родителей убили. То, что ребенок у меня, не знает никто, но его ищут. Не родственники, а убийцы. Надо спрятать, чтобы не нашли. Ты должна устроить малышку в детский дом так, чтобы все выглядело законно. Документов нет, имя и фамилия неизвестны.
Слушая ее речь, Генриетта не издала ни звука. Нонна сочла это хорошим знаком и не ошиблась.
Как только она замолчала, воспитательница совершенно обычным голосом спросила:
— Как назовем девочку?
Она подумала секунду и сказала:
— Викой. Викторией.
— А фамилия?
Нонна улыбнулась и ответила:
— Виноградова. Пусть будет Виноградова. А ты не знаешь, случайно, когда они начинают головку держать?
— Первые попытки недели в две-три, а в вертикальном положении и надолго примерно в три месяца.
— Значит, дату рождения поставишь первого мая. Чтобы не забыть.
— Позвоню, когда все сделаю. Береги себя.
— Береги девочку.
— За это не волнуйся.
— Муж ни о чем не должен знать, понимаешь?
— Никто ничего не узнает. Можешь не сомневаться. Только мы вдвоем и больше никто и никогда.
Нонна слушала клятвенные заверения и думала, что одну тайну она не доверит никому. Даже верной Генриетте знать об этом не следует.
Опасно для жизни.
Из небытия
— Вот так появилась Вика Виноградова, — закончила Нонна.
Ее голос звучал устало.
Вика за все время не произнесла ни звука. Смотрела круглыми глазищами и молчала.
Поглядев на нее, Нонна встала и на пятках потопала в кухню. Свои «валенки» она сняла, и теперь они одиноко стояли возле кресла. «Как будто не пожелали отправиться следом за хозяйкой», — грустно усмехнулась Вика.
Из кухни Богемская появилась вместе со столиком на колесиках, на котором рядом с бутылкой вина стояли два бокала, на тарелках лежали нарезанный сыр и фрукты.
— Фамилию тоже я придумала. У тебя на ползунках виноград был нарисован, — разливая вино, сообщила Богемская и протянула Вике бокал:
— Давай за здоровье!
И, осушив добрую половину, добавила:
— Чувствую, оно нам понадобится.
Вика отпила немного и вдруг, вскинувшись, спросила:
— А по-настоящему как меня звали?
— Я знаю только фамилию — Хромова. Имя так и не удалось выяснить, но, знаешь, Виктория — это звучит гордо.
— Выходит, вы меня спасли.
— Мы с Генриеттой. Это она провернула аферу с детским домом. А уж потом мы вместе — спасибо милым взяточницам в ЗАГСе — оформили документы.
— Генриетта Власовна никогда даже не намекала на то, что со мной случилось.
— Кремень-баба! — закусывая, воскликнула Богемская. — За нее, кстати, не волнуйся. От аппарата ИВЛ отключили, потихоньку поправляется. Если хочешь, навестим ее, когда разрешат.
Вика кивнула и неожиданно для себя залпом выпила все вино, которое было в бокале. Нонна Викентьевна сунула ей в рот виноградину.
— Закусывай, а то развезет.
— А ваш муж? Так ничего и не узнал?
— И слава богу! Он бы окочурился от страха за меня! — округлила глаза Нонна.
— Все так неожиданно, — задумчиво жуя виноград, протянула Вика. — В голове не укладывается.
— А уложить придется еще очень многое, — ответила Богемская. — Раз уж я выложила половину, ты должна знать все. Дело в том, что, сама того не подозревая, я вынесла из квартиры не только ребенка.
— А что еще? Золото-бриллианты? — глупо хихикнула захмелевшая Вика.
— Только бриллианты, — совершенно серьезно сказала Богемская.
Вика моргнула.
— Что?
— Точнее, алмазы. Я нашла их в мешочке, который был привязан у тебя под мышкой.
— Какой мышкой? — на поняла окосевшая Вика.
— Кто-то таким образом спрятал их, — терпеливо пояснила Богемская.
— От кого спрятал?
Богемская вздохнула и посмотрела поверх Викиной головы.
— Меня долго мучил вопрос: почему алмазы были для твоего отца дороже собственной жизни и жизни твоей матери? Может быть, таким образом он пытался спасти твою жизнь? Ответа на этот вопрос я так и не нашла, но кое-что выяснила обо всей этой истории. Далеко копать не могла по разным причинам, но по крупицам
