народная мудрость определяет пословицей «От ненависти до любви один шаг».
Пару-тройку лет назад Пичугин-Бенуа попытался хитростью подгрести под себя часть бизнеса, доставшегося по наследству одной прекрасной старушке — вдове генерала и, что важнее, приятельнице Марфиньки и тети Иды. Тогда мы с Иркой расстарались и, образно говоря, надавали олигарху по жадным лапам, отстояв бабулино добро[1]. Но Пичугин-Бенуа, что примечательно, не обиделся, даже проникся к нам уважением и позже охотно поучаствовал в другой нашей истории — уже как меценат. Есть, есть у Анатоля авантюрная жилка, биение которой в налаженных бизнес-процессах олигарха затруднено, а мы регулярно помогаем этой стороне его личности проявиться.
А нам же не жалко, мы и себе скучать не даем, и с окружающими приключениями делимся.
На следующий день мы с подругой приехали к Лахта-центру, куда вообще-то так просто не попасть: нужно или платную экскурсию брать, или иметь подтвержденную деловую необходимость. Я отправила Пичугину-Бенуа свойскую эсэмэску: «Мы тут рядом. Как насчет пятиминутной аудиенции?» — и в ожидании ответа потащила Ирку кататься на качелях-лодочках.
В детстве я очень любила такой аттракцион, могла зависать на нем часами. На этот раз покачаться вдоволь не вышло, потому что олигарх и меценат отреагировал на мое сообщение быстро и предсказуемо — тоже по-свойски написал: «Заскакивайте». А лодочки, как выяснилось, злые люди успели снабдить ограничителями, не позволяющими раскачаться как следует.
Ирка именно об этом первым делом спросила Анатоля, встретившего нас в картинном зале, до которого мы внутри башни добирались дольше, чем до самой «Кукурузины» от центра города:
— Что за безобразие, почему лодочки привязали?!
— Это не я, тоже возмущен! — вскинул руки олигарх-меценат. — Но были какие-то несчастные случаи, и ради безопасности… Чаю?
Он сделал шаг в сторону, открывая вид на столик у стеклянной стены с роскошными видом на залив, и Ирка сразу смягчилась:
— Ну разве что чашечку.
Просто столик сам по себе являлся роскошным зрелищем: я с порога видела на нем большое блюдо с крошечными разноцветными пирожными, похожее на цветочную клумбу.
— Шли мимо, решили заглянуть, — сказала я, озираясь.
В персональной картинной галерее олигарха-мецената мы еще не были, а она выглядела весьма представительно. Как зал Эрмитажа, который оснастили панорамным окном, развернули на Финский залив и подняли на должную (четырехсотметровую) высоту, чтобы с большим удобством плевать с нее на бездуховную Европу.
— И правильно, — одобрил нас Анатоль. — Как раз покажу вам свое новое приобретение. Интересно, что скажете?
Он подвел нас к небольшой картине в строгой черной раме, и я напряглась, спешно соображая, что бы такого сказать, чтобы не испорить свою репутацию знатока и ценителя прекрасного.
Картина была классическим натюрмортом. Его автор весьма аппетитно изобразил толстый ломоть ржаного хлеба с тмином, накрытый горкой жареной рыбы, а рядом — курящийся паром чай в граненом стакане с подстаканником.
— Патриотично, — сказала я осторожно. — Просто и со вкусом, по-нашему, по-питерски… Это же корюшка?
И тут нас обоих — и меня, и Анатоля — удивила Ирка, заключившая без тени сомнения:
— Да это же Василий Кружкин! Лучший, я считаю, отечественный художник современности.
Пичугин-Бенуа расцвел, как клумба с пирожными, и наконец препроводил нас за столик.
— Вообще-то мы по делу, — призналась я, глотнув вкусного чаю.
Ирка закинула в рот сразу два мини-пирожных и, не имея возможности что-то сказать, молча кивнула.
— Надеюсь, оно тоже связано с предметами искусства? — Пичугин-Бенуа потер руки.
В прошлый раз, поучаствовав в очередном нашем деле, он пополнил свою коллекцию уникальным произведением доисторической живописи[2].
— Пока только с журналом об искусстве. — Я не спешила что-то обещать. — «Артэль», знаете такой?
— Знаю, размещал у них рекламу, — не стал запираться олигарх-меценат. — Дорого, но по-своему эффективно.
Я не сдержалась и выразила недоверие, слегка подняв брови.
— Не для широких масс, — снисходительно улыбнулся Пичугин-Бенуа. — Этот журнал не продается и не распространяется по подписке, но у него интересный список рассылки, включающий самые высокие и статусные структуры.
— Вроде администрации Президента? — Я тоже тонко улыбнулась.
— Я бы сказал, Президентов. — Пичугин-Бенуа улыбнулся еще тоньше.
Ирка, не обращая никакого внимания на детали чужой мимики, одобрительно покивала всем сразу и продолжила методично зачищать блюдо с пирожными.
— Я правильно понимаю, что номер журнала со своей рекламой вы получили?
— А как же!
— А до этого еще пару-тройку номеров, которые рассматривали, чтобы принять решение об участии?
— Разумеется.
— А куда вы их дели?
Вопрос оказался неожиданным. Пичугин-Бенуа озадаченно моргнул, почему-то оглянулся на стену, увешанную картинами, словно среди них могли затесаться номера журнала об искусстве, потом поднял глаза к потолку со сложной системой разнонаправленных светильников и спросил:
— А куда мы их дели?
Потолок не ответил, и тогда олигарх-меценат досадливо позвал:
— Василиса!
— Да, Анатолий Петрович, — отозвался приятный женский голос с небес.
Я вздрогнула, Ирка поперхнулась пирожным.
— Василиса, где те журналы, что приносила барышня из редакции «Артэль»?
— Три экземпляра последнего номера, в котором ваше интервью, сейчас лежат на столиках в большой приемной, а позже будут архивированы, — без малейшей заминки отозвалась потолочная девушка. — Что до более ранних номеров, представленных вам на ознакомление, то сохранять их не было резона…
— Блин! — Я не сдержала досады. — Вы их выбросили?
Тишина.
— Василиса, где те журналы? — строго спросил Пичугин-Бенуа.
На него потолочная девушка отреагировала моментально:
— Их отдали в наш салон красоты. Там иногда случаются периоды ожидания, которое клиенты коротают за просмотром глянцевых журналов.
— Что за салон красоты? — спросила я. Противная невидимка опять мне не ответила, а олигарх-меценат, пожав плечами, объяснил:
— Сами понимаете, бывает необходимо срочно освежить стрижку, поправить маникюр, а то и в альфа-капсуле с полчасика полежать. Очень удобно, когда все это тут, рядом, быстро и в атмосфере приватности…
Я посмотрела на Ирку. На ее лице отчетливо отразилась пролетарская ненависть, но она поборола это недостойное чувство, закинув в рот одно за другим сразу три крошечных пирожных — как цветные таблетки от черной зависти.
— Анатоль, а можно нам заглянуть в ваш салон красоты? — Я обратилась напрямую к Пичугину-Бенуа, уже не надеясь на отклик высокомерной невидимки.
— Василиса, устрой это, — распорядился он.
— Конечно, — безропотно согласилась невидимка и тут же сменила тему, будто подчеркивая, что наше дело крайне незначительное. — Анатолий Петрович, прибыли шведы. Ждут в ромбовидном кабинете.
— Буду через минуту. — Пичугин-Бенуа поднялся, развел руками. — Увы, вынужден вас покинуть — дела, дела. И вечный бой, покой нам только снится!
Я заворочалась, пытаясь выбраться из слишком мягкого кресла, но олигарх-меценат остановил меня жестом:
— Допейте чай, я настаиваю.
Вежливый! Мог бы прямо сказать: «Доешьте пирожные. Их уже не так много осталось».
— Василиса все сделает.
