здоровенная нагая баба, обитающая спокон веку в бане – нуждается в шали, но все же вытащила из ящика за неимением лучшего варианта изумрудно-зеленый павловопосадский платок. Подарил его ей когда-то Штерн, соблюдая какие-то свои ведьмачьи формальности, подарил без малейших чувств, без желания сделать приятное, и потому Олимпиада платок этот ни разу не надевала, несмотря на красивый его цвет и узор. Но вот и он сгодился. Аккуратно свернув его и убрав в небольшую холщовую сумку, Олимпиада поспешила вниз.
Ночные улицы погружены были в безмятежную тишину, лишь изредка нарушаемую шелестом листвы и треском ветвей в палисадниках. Самого разного рода ночные обитатели, конечно, не спали, но по большей части заняты были обычными делами, бытовыми, совсем как люди. Озорничали Соседи в Загорске редко, да и вообще пришло вдруг Олимпиаде на ум: город всегда был тихим местом, в котором не происходило ничего существенного и уж тем более – ужасного. И вдруг различные происшествия посыпались, как из прохудившегося мешка! Штерн ли держал своею черной волей разного рода разбойную нечисть и дурных людей в узде? Или тому была иная причина? Или же Олимпиада все это придумала, сочинила на пустом месте.
– Сюда, сюда, голубушка, – промурлыкал Барс, сворачивая к небольшому тихому дому, окруженному полуразобранным забором. Дыры были такие, что протиснуться мог не только крупный кот, но и Олимпиада. – Тут срезать можно и – напрямки, напрямки.
Дорога «напрямки» была, конечно, удобна для кота, Олимпиаде же пришлось продираться через густой кустарник, через проломы в заборах, где доски щерились острыми зубами в раззявленной пасти. Не один раз хотела она свернуть обратно на улицу, но дорога словно сама вела ее. Наконец город остался позади, и перед Олимпиадою раскинулось широкое поле, усыпанное росой, серебрящейся в лунном свете. Откуда-то доносилась протяжная хороводная песня мавок; в разнотравье шелестело что-то. Сова ухала. Лунный свет, которого еще совсем недавно и в помине не было, заливал все вокруг, превращая пейзаж в картину художника Куинджи, и полуразваленная баня впереди оборачивалась весьма живописной мазанкой. В окошках горел свет, желтый, с красноватым отливом, очень теплый, а из трубы вырывались облачка светлого дыма.
Подойдя, Олимпиада сделала глубокий вдох и постучала.
– Кого принесла еще нелегкая? – раздалось из-за двери зычным басом, и Олимпиаде представилась сразу же Обдериха, огромная, нагая, заросшая волосами. С такой и ведьме не сладить, чего уж говорить о ней, растерявшей и силы, и уверенность в себе.
– Эм… – Олимпиада выбирала, как ей следует представиться: как дочь Акилины Залесской, известной в округе ведьмы, или как работница полицейского управления, но сказать она так ничего и не успела.
Дверь открылась, и на пороге воздвиглась огромная темная фигура, вся косматая, полная особенной силы, которую Соседи обретают после заката. Глаза светились. Взгляд их смерил Олимпиаду от макушки до пяток, и та дрожащими руками протянула Обдерихе шаль.
– Вот… это вам… подарок.
Хозяйка бани снова оглядела ее с головы до ног, после чего кивнула с усмешкою:
– Ну, заходи, матушка.
* * *
Колокольный Ман, подобно всем покойникам с наступлением ночи, отличался особой проворностью. Для него не было преград, не было забора слишком высокого или же кустарника слишком густого и непролазного. Не будь дома построены на совесть, еще в те времена, когда Соседей справедливо опасались, и его ни одна стена не остановила бы. А так ему приходилось изредка притормаживать, огибая строения. Лихо бежал следом, с трудом сдерживаясь. Внутри него все клокотало, и трава жухла под ногами.
Вервии поблескивали у него в руках.
Вот Ман свернул на широкую слободскую улицу, и дорогу ему бесстрашно преградил городовой, привлеченный шумом погони.
– Прочь! – крикнул Лихо, пытаясь жестами прогнать человека с дороги.
Увы, опоздал. Ман схватил городового поперек тела, поднял без малейшего труда и швырнул через забор в палисадник. Послышался треск. Замешкавшись на мгновение, Лихо вытащил из кармана свисток, припасенный как раз для такого случая, и пронзительный тревожный звук перебудил, должно быть, все окрестности. Сбоку подбежали еще несколько мелких полицейских чинов, державших сейчас слободу под наблюдением.
– Врача найти, – коротко приказал Лихо. – Жителей из домов не выпускать. Беглеца не преследовать, опасно.
Сам он продолжил погоню, следуя за Колокольным Маном в самый центр Загорска. Была надежда, что мертвец свернет и направится к городской окраине, но она не оправдалась. Ман точно так же понимал, что в поле или в лесу, вдали от города и от своей колокольни, он растеряет изрядную часть силы, и там синодскому чиновнику легче будет с ним сладить. Поэтому он упрямо бежал вперед, к центру города, туда, где высилась на главной площади самая большая из здешних колоколен. С такой и Лихо бы прыгать поостерегся.
Держался Ман по-прежнему удивительно нагло, и это было довольно странно. Ему подобные отличались немалым бесстрашием, частенько оспаривали власть Синода, дарованную Государем, однако же в первую очередь это относилось к тем покойникам, что жили вдали от обеих столиц, да и в целом от больших городов. Где-нибудь в Сибири, за Уралом или же на Крайнем Севере вполне можно было на таких наткнуться, впрочем, и люди там жили сурового нрава, не дающие наглеющей нечисти спуска. Но здесь, в нескольких часах езды от Москвы, подобное поведение Мана смотрелось очень странно.
Впрочем, сейчас не время было думать о различных странностях.
Ман петлял по городским улицам, ему Загорск был, очевидно, хорошо известен. Лихо же, обычно не жаловавшийся на такое, начал помаленьку путаться, то и дело теряя мертвеца из виду. Вервии тем временем истончались и таяли, им был отпущен не слишком большой срок. Нехотя отбросив их в сторону, Лихо обнажил меч.
К чистому, яростному, первозданному огню он старался прибегать только в самых крайних случаях, когда требовалось покарать Соседа по-настоящему дурного, в остальном же полагаясь на меры меньшие, куда более гуманные. Но Колокольный Ман, увы, представлял слишком большую опасность из-за своей физической силы и злобности.
Мертвеца Лихо нагнал у колокольни. Двери ее были заперты и, судя по всему, то ли освящены, то ли заговорены. Во всяком случае, Ману не хватало силы, чтобы открыть их либо же просочиться сквозь окованное металлом дерево, хотя он несколько раз и попытался это сделать.
Лихо подошел ближе, и отблески огня заиграли на запыленном погоней саване.
– Сдавайся. Не наделаешь глупостей, обойдешься каторгой.
Ман не ответил. Он стоял неподвижно, не выражая ни страха, ни желания сдаться, а затем попросту бросился на Лихо, и тому ничего не оставалось, кроме как взмахнуть мечом. Росчерк огня разрубил тощее, в саван завернутое тело
