от того, что тебе не дают распоряжаться деньгами, которые ты зарабатываешь в поту, как держат в черном теле и как ты давно мечтаешь о новой машине… Ты ненавидишь не только своих близких, но и всех вокруг. И ты всегда хотел бы жить так, как живет Валя… Женщины, деньги, дорогие напитки, шикарные машины… И еще, Леня…
Леонид Осин помертвел. Он сидел с белым лицом, уставившись в одну точку, возможно, в пуговицу на рубашке сидящего напротив него Реброва, и молчал. Голова его медленно втягивалась в плечи.
— Ты должен знать… — продолжала Клара, не понимая, откуда у нее взялись силы все это произнести вслух. — В ту ночь, когда вы ночевали с друзьями у меня, когда я приняла вас, взяла под свое крыло и мы все сидели за столом и пили, я поставила вам много выпивки, чтобы вы расслабились, я вдруг увидела твое лицо, страшное лицо, и услышала, как ты, пьяный и ничего как будто бы не соображавший, еще за столом, где вы пили, глядя на Маковского, шипел тихо, очень тихо, но я услышала: ненавижу, ненавижу… И потом добавил: будь ты проклят, сгниешь за решеткой… Я была уверена, что эти слова услышал хотя бы ты, Сережа, — она метнула на Сергея взгляд, который пока что не находил поддержки, — ты сидел рядом… Надеялась, что ты все понял, как и я…
— Но я ничего не слышал! — фальцетом выстрелил потрясенный Сергей.
— Я тоже, — прохрипел Маковский, промокая салфеткой красное, мокрое от пота лицо. — Осин, сволочь, так это ты?! Ты убил мою Бэллу? Запер меня? Скотина! Но зачем?
Но Осин молчал.
— Он запер тебя, должно быть, для того, чтобы ты не помешал ему убить Бэллу… — заговорил Сергей, неуверенно подбирая слова и пытаясь представить себе ход событий того вечера. — Он же знал, что после того, как ты выломаешь дверь и освободишься, сразу же помчишься к Бэлле… Она же ждала тебя, столько всего наготовила. Время ее смерти вполне могло бы совпасть с твоим возвращением… Думаю, он знал, что дверь ты выломаешь без труда…
— Я любил ее, я хотел ей помочь… — Маковский обхватил длинными пальцами голову и принялся нервно ерошить свою рыжую, словно воспаленную шевелюру.
— Понимаете, — продолжала Клара, — все мы искали мотив убийства в поведении самой Бэллы, что, мол, это она сама совершила что-то такое, за что ее хотели убить… Поэтому и остановились на Еремееве, и я тоже поступила бы так же, если бы не услышала те слова…
— Вы помните? Он больше других испугался, — вдруг вспомнил Маковский. — И больше всех возмущался тем, что я вас позвал.
— Да, я отлично помню, — сказал Сергей, — как он набросился на тебя, мол, это ты, Валька, познакомился с шантажисткой, которая тебя обольстила, обманула, а теперь ее кто-то зарезал, и зачем, мол, ты затащил и нас в эту помойную яму?! А потом и вовсе сказал, что ты с ней заодно, и что это тебе понадобились деньги, чтобы открыть еще одно ателье, это я точно теперь вспомнил!
— Да, теперь и я вспомнил, — протянул Маковский, — он сказал, что я собираюсь открыть ателье с театральной рухлядью… А потом вдруг предложил мне денег для шантажистки…
— И больше всех пил! — сказал Сергей.
— Он так много пил, что не мог остановиться, он всю ночь… сами знаете, что делал, его выворачивало наизнанку, он изгадил мой ковер! — поморщилась Клара. — Это не только из-за алкоголя, это был страх, ужас… Его рвало от нервов. Быть может, до него только тогда и начало доходить, что он натворил.
— А ведь он больше всех пил и тогда, в тот день, когда мы ранили женщину на пустыре… — вспоминал Маковский. — А ты, Сергей, с чего вообще взял, что твой выстрел был первым и что это именно ты ранил женщину? Вот я лично помню, что в кустах вскрикнули как раз после выстрела Осина…
— Сережа, как же так? — воскликнула Клара.
— Не знаю… Я подумал, что это я ранил кого-то… — нахмурился Сергей.
— Да я отлично помню, как все было! — не унимался Маковский. — Это Осин, Осин ее подстрелил, он потому и пил много, что испугался, да он и сам нам признался, когда ты, Серый, ушел, что больше всего боится тюрьмы… Было такое?
Осин молчал. Теперь по его бледному лицу катился пот. Он заливал белую, подпорченную красноватыми узелками псориаза тонкую шею.
— Осин, за что ты убил Бэллу? — Клара, которая теперь, когда ее предположение подтвердилось и Леонид ничего не отрицал, имела право задавать ему прямые, жесткие вопросы. Но он молчал.
— А ведь ты, сволочь, планировал убийство! — не мог успокоиться Сергей. — Запер Валентина, носился по двору в черном плаще… А потом, когда Валька позвал всех нас, пришел к нему как ни в чем не бывало, скинув плащ, и принялся возмущаться шантажом… И ведь это ты, ты первый предложил сообщить в полицию об убийстве. Как же тебе не терпелось поскорее сдать Вальку, ты понимал, что его обвинят в убийстве в первую очередь. Ты дурак, Осин. Ты даже не догадался, что, заперев его в ателье, сам же и обеспечил ему алиби… И что там есть камеры, которые могут подтвердить это самое алиби…
— Да, камеры… — просипел, словно очнувшись, Леонид. Весь его вид говорил о том, что он не до конца осознает, где находится и кто его окружает. Мысленно он был, возможно, в ателье и запирал своего друга в туалете или же вонзал нож в тело молодой девушки. — Я не подумал… А она, Бэлла, была очень красивая. Она открыла мне дверь с улыбкой, но ждала она, конечно, не меня. Меня вообще никто так не ждал.
— Как вы ее убили? — прервал молчание Ребров.
Все сидящие за столом не сводили глаз с Осина.
— Я сказал Бэлле, — начал говорить Осин тихо, как если бы у него закончились силы, — что пришел от Валентина, что он идет следом. Попросил разрешения подождать его дома. Потом сказал, что хочу пить, сам пошел следом за ней, на кухню… Схватил нож и ударил ее, она побежала со стоном в сторону прихожей… Потом ударил еще и еще раз… Не помню…
— Ну не надо, — заплакал Маковский, обращаясь к Реброву. — Прошу вас… Не здесь.
Тот понял, встал из-за стола — на запястьях Осина защелкнулись наручники. Подоспевший Журавлев вывел Осина из гостиной. Ребров вышел следом, и все слышали, как он громко вызывает по телефону наряд.
Когда Осина увезли, а мужчины еще оставались на улице, курили и разговаривали, Женя вернулась
