самоуверенный расхититель казенных денежных сумм.
— Вот и напрасно, — заметил Иван Федорович. — Иногда бывает полезно знать наши российские законы… А там, глядишь, и неприятностей удалось бы избежать. Так вот, то же «Уложение о наказаниях» допускает смягчение наказания, «если сообщенные преступником сведения способствовали раскрытию другого „злого умысла“». Понимаете, о чем я говорю? — в упор посмотрел на Ираклия Георгиевича Воловцов.
— Не понимаю, — явно неискренне ответил подполковник Коркия.
— Я об убийстве коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова, служащего Казенной палаты, — пояснил Иван Федорович, решив, что настало время пойти ва-банк.
Риск был велик, ведь никаких доказательств о причастности подполковника Коркии к убийству помощника асессора Губернской казенной палаты Кержакова у Воловцова не имелось. Нельзя было исключить того, что Коркия после такого обвиняющего заявления со стороны судебного следователя закроется и вообще откажется отвечать на любые вопросы. Тогда работу с ним придется выстраивать сызнова — камешек за камешком. Совсем не гарантировано, что вторая попытка окажется более удачной, нежели первая.
Следователь не только тот человек, который возбуждает следственное дело, он обязан еще разбираться в психологии и в душевных метаниях арестованного. По его внешности, в особенности по его лицу, должен судить о внутренних качествах человека, делать заключение о его характере. По мимике, взглядам, жестам, движениям подозреваемого точно определять внутреннее состояние допрашиваемого и правильно пользоваться этим.
И вот теперь в обороне Коркии Иван Федорович заприметил трещину. Брови у арестованного приподняты и сведены вместе, на лбу проступила легкая испарина, тело безвольно оперлось о спинку стула, да и взгляд подкачал — устремлен в никуда, как если бы он не видел ничего! Ни вовне, ни внутри себя. «Вот ты и попался! — подумал Воловцов. — Боишься последствий, братец. Осталось только надавить на тебя самую малость, чтобы разодрать тебя до душевного разлома. А там выведать про убийство Кержакова все, что ты знаешь об этом».
— Так вот, — завершив возникшую паузу, промолвил Иван Федорович, — если вы скажете, кому вы поручили… — тут Воловцов замялся, подбирая подходящее слово, — ликвидировать Кержакова, как человека, несущего для вас опасность разоблачения, и поспособствуете тем самым его поимке, я, в свою очередь, закрою глаза на факт вашего соучастия в убийстве. Ведь вы добровольно, безо всякого принуждения и угроз сознаетесь в этом. И я буду непременно ходатайствовать перед судом, чтобы он в своем вердикте ограничился увольнением вас со службы и ссылкой, скажем, в Вологду на один год. Как вам мое предложение? — придав голосу и взгляду доброжелательность, изрек судебный следователь по особо важным делам.
— А Кержаков — это кто? — не очень убедительно изобразил на лице удивление подполковник Коркия.
— Это тот самый известный вам человек, который собрал на вас компрометирующий материал и готов был дать ему ход… — на какой-то момент засомневался в своих способностях физиогномиста и знатока человеческих душ Иван Федорович.
— Не знаю такого, — безапелляционно (на первый взгляд) заявил Ираклий Георгиевич.
— Хорошо, — безо всякого намека на какую-либо эмоцию, констатировал коллежский советник Воловцов. — Тогда — и это я вам обещаю — я найду основания для привлечения вас как зачинщика и организатора предумышленного убийства к уголовной ответственности в виде пожизненных каторжных работ согласно статье тысяча четыреста пятьдесят четвертой «Уложения о наказаниях». Верите?
Коркия понуро молчал.
— Я спрашиваю, вы верите? — жестко повторил вопрос судебный следователь по особо важным делам.
Ираклий Георгиевич поднял голову, посмотрел на Воловцова и тихо промолвил:
— Я находился в отчаянии, когда узнал, что у этого Кержакова имеются компрометирующие меня документы. Я не знал, что мне делать, как поправить создавшееся положение, грозившее мне большими неприятностями, которые, как мне казалось, уже невозможно избежать…
— То есть вы хотите сказать, что находились в сильном душевном волнении, — изрек Иван Федорович раздумчиво и, немного помолчав, добавил: — Что ж, я вполне допускаю подобное.
— Я говорю правду, все было именно так. Ну и совершил непоправимую глупость…
Кажется, Ираклий Георгиевич был искренен. Или так сильно хотел казаться таковым, что у него получилось.
— Вы не глупость совершили, а преступление, — не пожелал сводить всего лишь к глупой ошибке то, что совершил подполковник Коркия, Воловцев. — По вашей вине погиб человек.
— Но я был в отчаянии…
— Впрочем, — продолжал Иван Воловцов играть роль всемогущего чиновника, способного помочь подполковнику Коркии (первейшая задача оставалась прежней — получить информацию о человеке, исполнившем заказ Коркия), — нахождение в сильном душевном волнении при совершении противузаконных деяний является смягчающим обстоятельством. — Он немного помолчал, следя за реакцией собеседника. — А как вы нашли человека, готового совершить убийство?
— Так это не я нашел, — ошарашил Воловцова своим ответом Ираклий Георгиевич. — Это меня нашли…
— Во как? И каким же образом? — Иван Федорович и правда был не готов к такому повороту событий.
— А вот так, — покосился на судебного следователя подполковник Коркия. — Подошел ко мне в конце прошлого года незнакомый молодой человек в бобровой шубе и шляпе-федоре из мягкого фетра и сказал, что в курсе того, что мне грозят неприятности. И добавил, что неприятностей, нависших надо мной, при определенных обстоятельствах можно избежать. Я сказал, что у меня все хорошо, неприятностей нет и быть не может, на что господин в бобровой шубе рассмеялся и заявил, что помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков отнюдь так не думает. И я понял, что человек этот откуда-то все про меня знает, а потому весьма опасен. И лучше мне его выслушать, нежели послать туда, куда Макар телят не гонял.
— Где он к вам подошел, когда? — воспользовался паузой в разговоре Иван Федорович.
Коркия немного подумал, потом твердо произнес:
— Это случилось в пятницу восемнадцатого декабря прошлого года.
— А третьего января нынешнего года Кержакова уже убили, — скорее для себя, вслух заметил Воловцов.
— Что вы говорите? — не расслышал Ираклий Георгиевич.
— Ничего. Это я так, про себя… — пробурчал Иван Федорович. — Где этот человек к вам подошел?
— На площади у Порохового завода, — последовал ответ, в правдивости которого у Ивана Федоровича не было никаких оснований сомневаться.
— Вас кто-нибудь видел? — задал очень важный вопрос судебный следователь Воловцов.
— Не думаю, — не сразу ответил Ираклий Георгиевич.
— А вы подумайте, — предложил Иван Федорович. И добавил: — Я вас не тороплю…
Ираклий Георгиевич принял предложение судебного следователя по особо важным делам буквально и задумался, явно что-то припоминая. Наконец поднял взгляд на Воловцова:
— Возможно, нас мог видеть директор конно-действующей фабрики по вымочке порохов, существующей при заводе, Алексей Илларионович Угрюмый, — как-то не очень уверенно произнес Коркия, продолжая смотреть на Ивана Федоровича.
— Как вы говорите? — переспросил судебный следователь Воловцов, достав записную памятную книжицу.
— Директор фабрики по
