днем, медведь-шатун дошел до села Ильинского, отстоящего от Ужовки всего-то в двух верстах, — и опять-таки на околице поймал бабу с коромыслами, шедшую за водой. Женщина, завидев зверя, попыталась спрятаться за плетень, да куда там! В один прыжок он догнал ее, поломав при этом хлипкую постройку, одним движением когтистой лапы медведь-шатун содрал с нее полушубок, разорвал живот и остервенело выел ее внутренности. Мужики, выбежавшие из соседних домов на исполненные ужасом крики бабы, увидев, что творится, вернулись в избы за ружьями. И покуда их зарядили да возвратились на улицу — зверя уже не было, а на свежевыпавшем снегу оставалось только разодранное тело.
Эти рассказы о медвежьем людоедстве дошли до ушей нижегородского губернатора его превосходительства генерал-лейтенанта Николая Михайловича Баранова. Да еще пошел слух, что огромного худющего медведя с порыжевшей слежавшейся шерстью будто бы видели на окраине города Починки, до которого от села Ильинского, где медведь съел женщину, всего-то семь верст с небольшим. А что для дикого зверя семь верст? Разве расстояние? В период активного поиска пищи может пройти и сорок километров. Так что слухи, что медведь-шатун до города добрался, вовсе и не лишены основания.
Озаботился его превосходительство Николай Михайлович Баранов — давненько о медведе-людоеде в нижегородских землях не слыхивали — и отрядил для поиска и уничтожения лютого зверя лучших стрелков-егерей. Ведь по должности своей губернатор обязан не только исполнять разного рода надзорные функции и издавать законоутверждающие постановления, непременные к исполнению, но и руководить всей губернской полицией, обеспечивая порядок и безопасность законопослушных граждан, в том числе и оберегая их жизни. А какая тут безопасность, когда медведь-шатун ходит безбоязненно по окрестности и людей поедает!
Однако егеря вернулись через три дня ни с чем и лишь виновато разводили руками и талдычили об одном:
— Не нашли в лесу шатуна. Ни близко мы его не видели, ни далеко. Следы были, но все они старые.
Видать, людоед-шатун, почувствовав нависшую над ним смертельную опасность, отыскал спокойное в глухомани местечко, где можно было бы пересидеть время, покуда охотники-егеря шастали по лесу.
А когда егеря ушли не солоно хлебавши, медведь снова объявился. На этот раз уже на кордоне…
* * *
Сначала Кондратий Никифорович углядел медвежьи следы близ конюшни. Отпечатки лап выглядели огромными, что указывало на очень крупного, сильного и матерого зверя. Наслышанный про медведя-шатуна, оставившего кровавый след в ближних к кордону селениях Ужовке и Ильинском, лесничий проверил крепость запоров дома и конюшни. Еще поправил кое-где забор, скорее похожий на крепостной частокол, нежели на обычную огорожу, и наказал Фролу без надобности за пределы кордона не выходить и держать ухо востро.
— Шатун двух человек уже задрал, кровь человечью раскусил, понравилась она ему… Теперь медведь только на людей будет охотиться, другая пища для него уже теперь неинтересна. Так всегда с диким зверьем бывает, — со всей серьезностью пояснил сыну Кондратий Никифорович. Фрол внимательно выслушал отца, осознавая, что без серьезной причины он не станет предупреждать. — Так что будь всегда настороже.
— Хорошо, батя. А почему медведя-шатуна шатуном кличут? — выслушав отца, спросил Фрол.
— Потому что он… шатается, — резонно заметил лесничий. — Вначале от голодухи его качает, а потом шлындает он повсюду, где ни попадя, где пропитание раздобыть можно. Шатается то есть…
После этих слов Кондратий Никифорович взял ружье, вышел из дома и пошел вокруг кордона, высматривая медвежьи следы: откуда и куда они ведут, гадая, за какой такой надобностью зверь близ кордона шастает. Очевидно, посчитал, что люди, находящиеся за ограждением, для него легкая добыча. Но это мы еще поглядим!
Вернулся лесничий сильно задумчивый, потому как обнаружил, что шатун никуда из кордона уходить не собирался. Следил и выжидал. Что-то подолгу высматривал. Бродил неподалеку, едва ли не у самого забора. Зверь умело запутывал следы, ходил по поваленным бревнам, по бурелому, а потом и вовсе вышел на дорогу, наезженную телегами, где его следы пропали вовсе.
Вернулся лесничий домой хмурым. От всего этого веяло серьезной опасностью, от которой негоже отмахиваться, — себе дороже может статься.
Ночью где-то около пяти утра, за час до обычного подъема, Фролу приспичило выйти по малой нужде. Не до конца проснувшись и накинув на себя только полушубок, он бегом побежал к дощатому туалету, сделал нехитрое дело и, открыв дверь нужника, выбежал наружу, рассчитывая побыстрее воротиться в теплую постель и ухватить еще часик сна. Но сделав всего два шага, он услышал сзади звериный рык и быстро обернулся. Фрол увидел, как огромный бурый медведь, выйдя из-за сараев, где он, очевидно, прятался, поджидая свою жертву, поднимается на задние лапы, уставившись на него злобным взором маленьких колючих глаз. Вот он поднял лапу. Шерсть на загривке медведя встала дыбом, с морды свешивались длинные липкие слюни. Сейчас шатун полоснет своей лапой, и можно прощаться с жизнью…
Удар произошел молниеносно. За ним невозможно было уследить. Фрол инстинктивно откинул голову назад, наклонившись вбок. Медвежья лапа прошлась совсем рядом с телом, легко распорола полушубок. Фрол заорал что есть мочи, призывая отца на помощь. Зверь еще сильнее озлобился, ощерясь, отчего его морда стала выглядеть еще более зловеще и острее; глаза, наполненные яростью, превратились в два маленьких черных уголька, и шатун с рыком набросился на Фрола. Тот попытался отскочить в сторону — и это у него почти получилось, — однако зубы медведя впились в его руку чуть пониже локтя. Хрустнули кости на зубах шатуна. Фрол снова заорал, теперь уже от жуткой боли, и в это время громко бабахнул выстрел. Медведь ревом переполошил всю округу, выпустив при этом руку Фрола. Раздался еще один выстрел, и медведь упал. Несколько секунд он лежал неподвижно. Потом, отыскав в себе силы, поднялся на все четыре лапы. Молча побежал прочь боком, как нередко бегают побитые и покалеченные собаки. Похоже, шатун был серьезно ранен.
Когда Кондратий Никифорович подбежал к сыну, тот истекал кровью. Левая рука, неестественно вывернутая раскрытой ладонью наружу, болталась, как привязанная. Лесничий все понял, схватил сына в охапку и понес в дом. Там, перевязав руку чистыми тряпицами — предплечье, или локотница, как называла эту часть руки матушка, держалась на одной коже, — немедля запряг Гудка в повозку и повез сына в город. В земской больнице Фрола сразу направили в операционный зал, куда, конечно, Кондратия Никифоровича не пустили.
— Нечего вам тут делать, — сказали ему безапелляционно, и он все время, покуда шла операция, просидел в коридоре с обшарпанными стенами, дожидаясь ее результата.
Сколько по времени шла операция, лесничий не ведал. Наверное,
