Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 65
— Теперь, думаю, нет нужды содержать меня конспиративно в «Астории»? — произнес Соколов. — Я отправляюсь в дом отца.
— Прекрасно! — засуетился министр. — Мое авто вас доставит.
Сахаров вдруг переменил тон:
— Согласно резолюции государя, твой заклятый друг Штакельберг-Барсуков освобожден из тюрьмы под гласный надзор полиции. Поздравляю! А жертва твоей любовной страсти — Вера Аркадьевна, к счастью, отбыла к мужу, в Берлин. Так что на балу ее не будет.
После обеда посыпал пушистый, волшебными звездочками, словно расписными, снег. Соколов облачился в шубу и в отцовской четырехместной карете с фонарями отправился в Зимний дворец.
Старый граф простудился и на бал ехать не мог. Он со слезами на глазах обнял сына, перекрестил:
— Порадовал меня, сынок, спасибо... Скажи поклон государыне и государю.
Карету еще не успели поставить на полозья. Снег громко визжал под колесами. Соколов глядел в обмерзлое окно, видел белые крыши и мелькавшие фонари. Но мыслями уносился далеко — к предстоящему опасному путешествию в Галицию.
При подъезде к Зимнему карета попала в вереницу других возков и еле плелась. Наконец карета дернулась, снег перестал визжать. Парадный подъезд Зимнего уже заполнился гостями и просто любопытными, оттесняемыми полицейскими.
Соколов сбросил шубу на руки лакея. На ходу раскланиваясь со знакомыми и незнакомыми, вошел в громадный, со сдвоенными мраморными колоннами и хорами Георгиевский зал. Военные мундиры, золотые эполеты, ордена, ленты, изящные фраки, белые жилеты, белые гвоздики в петлицах, бриллианты, белизна и блеск обнаженных плеч — это собралась высшая знать Петербурга.
Гости сбились в небольшие кружки, прикладывались к шампанскому, разносимому на подносах лакеями, оживленно беседовали, источали довольство.
Соколов едва успевал отвечать на приветствия. Он всегда вызывал любопытство и восхищение, особенно дам. Но слух о его очередном подвиге моментально разнесся по северной столице и вызвал интерес повышенный.
— Дорогой граф, вы нас не желаете замечать? — услыхал он похохатывающий басок. С подчеркнутой вежливостью Соколову поклонился человек невысокого роста, с умными серыми глазами. Это был председатель Совета министров и министр финансов Коковцов. — Поздравляем со «Станиславом»!
Возле него, недалеко от тронного возвышения, стояли лощеный, с обширной лысиной и прижатыми ушками генерал-адъютант Фридерикс и совершенно громадный мужчина с коротким ежиком темных волос, подстриженными усами и бородкой, с пробритыми щеками и приятным лицом. Коковцов представил:
— Вы знакомы с Федором Федоровичем Гарнич-Гарницким? Знаменитый силач-борец, председатель «Геркулес-клуба», статский советник...
— Давно знакомы!
Фридерикс сощурил лукавые глаза:
— Вы, Дполлинарий Николаевич, должны знать, что сейчас завелась разбойная шайка. Газеты и обыватели волнуются: «Грабят и убивают, а полиция опять беспомощна». Третьего дня на Васильевском острове напали на Федора Федоровича. И что бы вы думали? Наш богатырь таких оплеух навешал им, что все трое ноги еле унесли. Каково?
Коковцов подхватил:
— А если бы на вас, Аполлинарий Николаевич, налетели, вы с ними сумели бы разделаться?
Соколов фыркнул:
— Как же можно! Я им добровольно отдал бы шубу и портмоне — несчастным помогать следует.
Все весело улыбнулись — шутка понравилась.
Бал в Зимнем пролетел быстро, как приятный сон. Государь вручал ордена: Шрайберу — председателю Верховного уголовного суда, генералу от кавалерии Владимиру Сухомлинову, купцу из Нижнего Новгорода — за благотворительность и еще кому-то. Но первым принять орден из рук самодержца и услыхать самые лестные слова удостоился Соколов.
Потом был роскошный стол, прекрасные вина, множество тостов. И наконец, настали танцы. На хорах заиграл оркестр. Дамы еще при входе получили карточки с отпечатанным порядком танцев.
Так случилось, что Соколов оказался рядом с креслом, на котором сидела окруженная юными фрейлинами императрица. Она протянула для поцелуя руку и любезно заметила:
— А я очень вам признательна. Вы, граф, спасли империи государя, а мне — мужа, — и не без легкого кокетства, с удовольствием глядя на пышущего мужественной красотой атлета, добавила: — Вы, кажется, хотели быть моим кавалером и пригласить именинницу на кадриль?
Соколов не растерялся:
— Если государь позволит!
...Он с нетерпением дожидался своего танца.
Сам государь с государыней вел в первой паре полонез — танец начальный. Он шел красивой, полной изящной грации походкой, точно согласованной с ритмом музыки.
Потом зал наполнился вальсирующими. И наконец распорядитель — известный балетмейстер Николай Легат — провозгласил:
— Кадриль!
Все взоры обратились на императрицу и Соколова, который славился своим умением танцевать.
Оркестр сыграл ритурнель. Соколов подошел к Государыне, поклонился, предложил руку в белой перчатке, государыня пошла с правой стороны от кавалера, положив кисть немного ниже плеча партнера.
Соколов, не изменяя своей манере победительно-смело глядеть ясно-синими глазами на даму, начал выделывать такие сложные фигуры, что все ахнули. При этом он успевал говорить уместные комплименты и остроты. Лицо государыни горело восторгом — знаменитый красавец был ей положительно приятен.
...Государь тоже танцевал много. Этим искусством он владел прекрасно.
Заключительный танец — новейший миньон — Соколов танцевал со знаменитой Анной Павловой, которая, несмотря на свои годы — ей было за тридцать, — оставалась непревзойденной не только на паркете Зимнего, но и на сцене Мариинки.
Бал закончился далеко за полночь.
Соколов, оказавшись на Дворцовой площади, полной грудью вдохнул чистый морозный воздух. Под чернотой беззвездного неба лежал прекрасный спящий город. Снег перестал идти, и ночь застыла в чарующей тишине. Сыщик приказал кучеру Василию:
— Отправляйся, братец, домой без меня! Я пройдусь пешком...
Зимний дворец остался далеко за спиной. Сыщик шел вдоль набережной, мыслями возвращаясь к пережитым минутам. На сердце был радостный покой.
Вдруг за спиной Соколов услыхал отчаянный скрип шагов. В свете фонаря он разглядел пять или шесть людишек, нагонявших его. Вокруг, как назло, ни одного городового.
Соколов подумал: «Жаль, “дрейзе” оставил дома! Пальнуть бы раз в воздух, сразу бы в портки наложили. Ну, выбора нет, придется наделать трупов!»
Людишки пытались окружить Соколова. Тот прижался спиной к парапету: маневр ограничивался, зато сзади никто подойти не мог. Вдруг вперед прыгнул коренастый, в немыслимом треухе мужичишка. Он размахнулся, в воздухе мелькнул кистень — классическое оружие человеческих отбросов.
Соколов со свойственным ему спокойствием зорко выжидал. И когда смертоносная фунтовая гиря была возле виска, чуть отклонился назад. Гирька промелькнула мимо. И сыщик тут же обрушил на нападавшего страшный удар снизу — в челюсть. Под кулаком голова беспомощно болтнулась вверх, что-то хрястнуло в позвоночнике, и мужичишка замертво рухнул, заливая снег кровью, хлынувшей из горла.
Соколов сместился вправо и хлестанул боковым ударом еще одного нападавшего. Тот на мгновение застыл, а затем во весь рост грохнулся затылком на парапет, чтобы уже никогда не подняться.
Соколов, спеша развить контратаку, начал наносить удары справа и слева. В темноте, на довольно скользкой от снега земле это было не очень удобно, да и тяжелая шуба — помеха. Но уже через минуту боя еще двое валялись пластом. Один бросился бежать. Но зато тип в фуражке выхватил из-за пояса топорик и, опасно размахивая им, попер на Соколова. Раза два он сумел задеть рукава шубы сыщика, располосовав их.
«Ловкий, собака! — подумал Соколов. — Небось мясником служит. Эти крови не боятся!» Он выбирал удобное мгновение. И оно пришло.
Убийца промахнулся в очередной раз, Соколов бросился на него, оторвал от земли и с силой швырнул в реку.
Под весом тела тонкий лед проломился, вода булькнула. Соколов наклонился через парапет и увидал лишь прибрежную темную полынью, навсегда поглотившую дурного человека.
— Эх, сукины дети, прогулку испортили! — вздохнул Соколов.
Вскоре он наткнулся на городового, дремавшего в будке.
— Беги, братец, позвони в участок. Саженей сто отсюда, не более, разбойники валяются. Пусть их соберут и — под замок. Скажи в участке: подарок от графа Соколова.
Старый граф Соколов вздохнул:
— Эх, Аполлинарий, когда ты угомонишься?
— Наверное, когда помру! — мрачно пошутил тот.
Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 65
