Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 183
– Участок бесплоден. Как будто землю там уже всю перелопатили не единожды.
– Перекопанная земля таит немало сюрпризов, – отвечал А-Су. – Я знаю много тех, кто неплохо зарабатывает на отвалах.
– Ты знаешь много китайцев, которые неплохо зарабатывают на отвалах, – поправил А-Цю. – И то их того гляди изобьют, а то и жизни лишат те, чьи глаза не столь зорки.
– Деньги – тяжкое бремя, – заметил А-Су. Эту пословицу он цитировал на каждом шагу.
– И бедняки ощущают это бремя острее прочих, – подхватил А-Цю. И искоса глянул на собеседника. – У тебя вот торговля тоже в последнее время идет неходко.
– Верно, – безмятежно заметил А-Су.
– Шлюха утратила вкус к куреву.
– Да. Не могу понять почему.
– Может, другого поставщика нашла.
– Может.
– Ты сам в это не веришь.
– Я не знаю, чему верить.
– Ты подозреваешь аптекаря.
– Да, и не его одного.
А-Цю на мгновение задумался и затем проговорил:
– Не думаю, что обнаруженное мною богатство когда-либо принадлежало самой Анне.
– Это вряд ли, – согласился А-Су. – В конце концов, покражи она так и не заметила.
А-Цю вскинул глаза:
– Ты считаешь мой поступок кражей?
– Я не желаю ставить под сомнение твою честь… – начал было А-Су и замялся.
– Но смысл твоих слов идет вразрез с твоим желанием, Су Юншэн.
А-Су понурил голову:
– Прости мне. Я невежествен, и невежество мое сияет ярче моего умысла.
– Даже невежды имеют свое мнение, – проговорил А-Цю. – Ну же, я в твоих глазах – вор?
– Воровство определяется стремлением к скрытности, – наконец неуклюже выразился «шляпник».
– Говоря так, ты ставишь под сомнение не только мою честь!
– Если я сказал неправду, я проглочу свои слова.
– Ты сказал неправду, – отрезал А-Цю. – Если старатель находит на золотом прииске самородок, он о нем не объявляет во всеуслышание. Он прячет добычу и ни словом не упоминает о ней своим сотоварищам. Здесь, на золотых приисках, каждый стремится к скрытности. Лишь глупец трубит о своих находках на каждом шагу. Ты бы поступил точно так же, Су Юншэн, если бы набрел на богатое месторождение.
– Но золото, о котором ты говоришь, найдено не на прииске, – возразил А-Су. – Ты свой клад отыскал в кармане женщины; ты отнял золото у нее, а не подобрал с земли.
– Эта женщина понятия не имела, что носила на себе целое состояние! Она – все равно что старатель, который разбил лагерь у золотоносной реки, но ничего ровным счетом не видит и ни о чем не догадывается.
– Но золото в реке не принадлежит никому, и реке – тем более.
– Ты сам сказал, что золото никак не могло принадлежать Анне!
– Анне – нет, но как насчет прав портного? Что за цель преследовал портной, спрятав такую сумму в складках женского платья?
– Я знать не знаю никакого портного, – горячился А-Цю. – Найдя серебряный пенни, задаемся ли мы вопросом, кто его чеканил? Нет; мы лишь спрашиваем, в чьих руках монета побывала до нас! Я не вор оттого, что подобрал потерянное.
– Потерянное?
– Потерянное, – твердо повторил А-Цю. – На это богатство никто не претендовал. Его украли до меня – и украли после.
– Прощения прошу, – покаялся А-Су. – Я был не прав.
– Шлюха – это не то же, что наложница, – заявил А-Цю, горячась все сильнее: он явно вознамерился оправдаться по всем статьям. – Шлюхе не дано обрести уважение. Шлюхе не дано обрести богатство. И престиж, и выгода – все принадлежит сутенеру, шлюхе – ничего. Да, единственный, кто получает прибыль от ее ремесла, – это мужчина, который стоит за ее спиною, в одной руке кошелек, в другой – пистолет. Я не крал у Анны. Что у нее можно украсть? У нее ровным счетом ничего нет. Это золото никогда ей не принадлежало.
Позади раздался цокот копыт; китайцы обернулись – двое всадников, низко пригнувшись в седле, легким галопом неслись по направлению к Хокитике; оба коня были в пене, а хлысты в руках у наездников так и ходили ходуном, заставляя скакунов мчаться еще быстрее. Китайцы отошли в сторону, уступая дорогу.
– Прощения прошу, – повторил А-Су, когда всадники скрылись из виду. – Я ошибся. Ты не вор, Цю Лун.
Путники зашагали дальше.
– Мистер Стейнз – вот кто настоящий вор, – промолвил златокузнец. – Он украл с умыслом – и без зазрения совести сбежал. Глуп я был, что ему доверился.
– Стейнз заодно с Фрэнсисом Карвером, – проговорил А-Су. – Это доказывают и учетные документы по «Авроре». Это их сотрудничество – уже повод, чтобы усомниться в порядочности Стейнза.
А-Цю искоса глянул на своего спутника.
– Я не знаю этого твоего Фрэнсиса Карвера, – промолвил он. – В жизни не слыхал этого имени вплоть до сегодняшнего дня.
– Он – владелец торгового судна, – произнес А-Су безо всякого выражения. – Я знавал его еще мальчишкой в Гуанчжоу. Он предал мою семью, и я поклялся забрать его жизнь.
– Об этом я уже знаю, – отозвался А-Су. – Мне бы хотелось знать больше.
– То жалостная история.
– Значит, я выслушаю ее с сочувствием. Предательство в отношении моего соотечественника – это предательство в отношении меня.
– За предательство отомщу я сам, – нахмурился А-Су.
– Я лишь имел в виду, что мы должны помогать друг другу, Су Юншэн.
– Почему ты говоришь «должны»?
– Жизнь китайца в этой стране стоит дешево.
– На золотом прииске жизнь вообще дешева.
– Ошибаешься, – возразил А-Цю. – Сегодня ты видел, как человек бил меня, дергал за волосы, оскорблял, угрожал убить, вообще не беспокоясь о последствиях. Потому что никаких последствий и не будет. Все жители Хокитики до единого скорее встанут на сторону Мэннеринга, нежели на мою, а почему? Потому что я китаец, а он – нет. Ты и я должны помогать друг другу, А-Су. Должны. Закон объединился против нас; мы должны иметь средства объединиться против закона.
Таких речей А-Су в жизни не слыхивал; он какое-то время помолчал, осмысливая слова собеседника. А-Цю снял шляпу, похлопал по ней ладонью, вновь водрузил на голову. Где-то в кустах неподалеку голосисто завопил медосос-колокольчик[47], его крик подхватил еще один и еще, и на мгновение деревья вокруг словно ожили и взбурлили песней.
Су Юншэн жил и работал один отнюдь не вынужденно, но по собственному выбору. Характер его вовсе не отличался угрюмой мрачностью, и на самом деле ему не составляло труда завязать дружбу, а раз завязав, позволить этой дружбе окрепнуть и обрести глубину; он просто предпочитал быть сам себе хозяином. Он терпеть не мог груза обязательств, тем более если от него этих обязательств ждали или принудительно ему их навязывали; а дружба, как подсказывал ему опыт, практически всегда сводилась к долгам, чувству вины и завышенным ожиданиям. В закадычные друзья он выбирал тех, кто ничего не требовал и многое давал; как следствие, в прошлом А-Су насчитывалось немало благотворителей и очень немного тех, кого он искренне любил. Он обладал идеологией социального авангарда: никаких привязок, голова битком набита убеждениями и никто его не понимает (по крайней мере, так ему казалось). Ощущению, что мир его вечно недооценивает, со временем суждено было переродиться в своего рода персональную демагогию; он ни минуты не сомневался во всеохватной полноте своих представлений и нечасто считал нужным перед кем-то оправдываться. В целом его взгляды являлись проекциями некоего лучшего мира – мира более простого и чистого, где ему так нравилось жить в фантазиях, ибо он предпочитал безгрешную страстность собственного одиночества всем социальным обязательствам и даже в компаниях держался обособленно. Эту свою предрасположенность он вполне осознавал, при его-то склонности к рефлексии и к масштабному самоанализу самого что ни на есть скрупулезного и умозрительного толка. Но он исследовал свое сознание так же, как пророк – свои собственные причудливые видения, – то есть с благоговением и неизменно полагая, что ему судьбою назначено стать провозвестником некоего космического смысла, некоего вселенского плана.
– История моих отношений с Фрэнсисом Карвером – это повесть со многими началами, но уповаю, что финал будет только один.
– Я слушаю, – отозвался А-Цю.
* * *
Харальд Нильссен прикрыл дверь своего офиса у набережной, плюхнулся за рабочий стол и, не сняв ни шляпы, ни пальто, поспешно нацарапал записку к Джозефу Притчарду. Послание вышло истерически-небрежным, но Нильссен ничего исправлять не стал. Даже не перечитав написанное, он промокнул страницу, сложил листок и тиснул по воску круглой печатью «Нильссен и К°». А затем позвал Альберта и велел мальчишке спешно доставить записку в аптеку Притчарда на Коллингвуд-стрит.
Как только Альберт ушел, Нильссен повесил шляпу, сбросил насквозь промокшее пальто и переоделся в сухой халат, потянулся к трубке – но, даже закурив, и усевшись поудобнее, и задрав ноги выше, и скрестив лодыжки, он не почувствовал себя спокойнее. Его била дрожь. Кожа казалась влажной на ощупь, сердце колотилось учащенно и замедляться не желало. Нильссен сдвинул трубку в уголок рта, по обыкновению, и сосредоточился на предмете своего беспокойства – на обещании, данном несколькими часами ранее Джорджу Шепарду, начальнику хокитикской тюрьмы.
Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 183
