Лестница вела вниз, в холл, где и висел на стене тот самый портрет Рейчел. В центре зала стоял большой стол с изогнутыми ножками, а на нем ваза с цветами; несколько старинных стульев эпохи короля Якова с высокими гнутыми спинками; белёсая персидская ваза в углу на полу; кашпо в виде колчанчика с павлиньими перьями на стене. На старомодном журнальном столике – ворох пожелтевших газет и журналов, тут же садовые ножницы и какие-то полурассыпанные бусы... На стене напротив портрета Рейчел висели несколько миленьких пейзажей в громоздких позолоченных багетах. Два кувшина для горячей воды, которыми, как в старину, только и можно было согреться холодными зимними вечерами.
Сейчас на дворе давно уже стояла весна, но все же ветерок, врывавшийся снаружи в неплотно прикрытую дверь, заставил Фейт поежиться. Она прошла в галерею, беспорядочно заставленную кадками с цветами. Нигде тут не было ни души. Она подумала, что Клара, вероятно, ушла заниматься цветами в сад или катается в своей коляске, погоняя свою любимую кобылу – как считала Фейт, очень напоминавшую мордой саму Клару.
Фейт поискала утреннюю газету, не нашла ее и побрела на поиски в столовую. Она уже возвращалась с газетой в руках в холл, когда в длинном боковом коридоре показался Рубен. Он издалека сказал:
– Хозяин хочет видеть вас, мэм!
– О да, конечно, я как раз собиралась к нему! – озабоченно откликнулась Фейт. – Кажется, ему было нехорошо ночью?
Фейт надеялась, что слуги не знают о ее страхе перед Пенхоллоу. Сейчас, когда он практически полностью прикован к постели, он казался ей даже еще более жутким созданием, чем раньше.
– Да, прескверно, – мрачно отвечал Рубен. – Я понял это уже вчера по тому, что хозяин заказал Сибилле пирог с сардинками... Это совсем на него не похоже...
Фейт только пожала плечами. Это вчера Пенхоллоу неожиданно захотелось этого пирога, который обычно не пекут в Корнуолле. В Тревелине его никогда не готовили, но Пенхоллоу ни с того ни с сего припомнил, что такие пироги пекли при его бабушке по ее особым рецептам, и стал упрекать молодое поколение в забвении традиций предков. Причем он заказал этот пирог на семейный обед! Боже мой, им всем пришлось его жевать за обедом и хвалить старую добрую корнуолльскую пищу! Это был огромный пирог, пирожище, и Хозяин пожелал собственноручно резать его, по какому случаю даже встал с постели и приплелся в столовую. В полусыром тесте были вмятины, откуда выглядывали головы сардин!
Фейт стало тогда дурно, но она усилием воли заставила себя съесть кусочек, а у Вивьен хватило духу наотрез отказаться от этого непривлекательного блюда...
А сейчас Фейт про себя подумала, что от этого пирога у ее супруга, вероятно, сделалось хорошенькое, несварение. Ну и хорошо, может быть, это послужит ему уроком и он станет воздерживаться от подобных гастрономических экспериментов...
Словно прочтя ее мысли, Рубен обронил:
– Нам не удалось его убедить, что все дело в этом пироге...
Но Фейт показалось ниже ее достоинства обсуждать своего супруга со слугой, и она молча направилась в коридор, ведущий в западное крыло дома.
Подойдя к массивным двойным дверям, за которыми находилась огромная, как зал для танцев, спальня Пенхоллоу, Фейт на минутку задержалась, собираясь с духом. Она прислушалась, но из-за двери не доносилось ни единого шороха. Тогда, затаив дыхание, как пловец, собирающийся нырнуть глубоко в воду, она повернула ручку двери, которая чуть слышно скрипнула, и вошла.
Эта комната, спальня Пенхоллоу, занимала все западное крыло дома. Она была устроена так, что во всех четырех стенах были проделаны окна. Одно большое окно смотрело на дорогу, ведущую вниз к воротам усадьбы, другое, напротив него, выходило во внутренний сад, окруженный с трех сторон стеной, сложенной из серых каменных валунов.
Это крыло дома было пристроено только в семнадцатом веке. В спальне, помимо циклопических колонн у стен, имелся колоссальных размеров камин – прямо напротив двери, в которую вошла Фейт. Другая дверь – в боковой стене – вела в ванную комнату.
Потолок в комнате выглядел очень мило, хотя и сильно потрескался с той поры, как его выкладывали. От тяжелых гардин в комнате стоял полумрак даже сейчас, в яркий полдень. Помещение, несмотря на огромные размеры, казалось даже тесноватым, поскольку было ужасно захламлено старой мебелью, всякими безделушками и сомнительными редкостями, часто совершенно безвкусными и неуместными, которые невозможно было объединить ни по какому принципу, кроме одного – все эти штучки когда-то вызвали интерес Пенхоллоу, хотя бы мимолетный... Так, в уголке между двух окон стоял высокий сервант красного дерева с резным изображением восточного божка Хоти, а чуть поодаль – бамбуковая сиамская этажерка, с виду совершенно бесполезная, в которой было прихотливо расставлено несколько малюсеньких цветочных горшочков – пустых. По бокам камина стояли на полу две громадные малахитовые вазы, которые тоже в сущности ни для чего не были пригодны и из-за покрывавшего их изрядного слоя пыли имели не зеленый, а скорее серовато-коричневый цвет. Две японские миниатюры, укрепленные довольно высоко на стене в совершенно не приспособленном для их разглядывания месте, изображали весьма условного вида золотых птиц, парящих в черном небе...
Но главным предметом в этой странной комнате была сама кровать. Она была воистину огромна, на нее можно было, и не только в символическом смысле, уложить всю большую семью Пенхоллоу. Но в действительности Пенхоллоу приобрел ее почти случайно несколько лет назад на распродаже старой мебели. Почтенного возраста балдахин, свисающий над кроватью с тоненьких жердочек, весь был изукрашен гирляндами каких-то неестественных розочек и летящими амурчиками с луками, которые, правда, здорово выцвели от времени. Кровать была очень высокой, а по ширине на ней без всякого стеснения уместилось бы и четыре человека.
Посреди этой монументальной кровати возлежал, словно пузатая статуя с далеко выступающим орлиным носом, сам Пенхоллоу, а глаза его, как и в молодые годы, грозно блестели из-под кустистых, все еще смоляно-черных бровей. Но вот на голове волосы у него давно уже были с сильной проседью, вдобавок он начал лысеть. Вокруг него на постели валялось множество книг, журналов, сигарных коробок, спичек, распечатанных и нераспечатанных писем и несколько вазочек с фруктами. В ногах у него лежала престарелая сука породы коккер-спаниель, весьма дурно пахнущая и такая же тучная, как ее хозяин. Собака привыкла машинально рычать, как только кто-нибудь входил к хозяину, и Фейт вовсе не была исключением из этого собачьего правила.
