– А другой – точно по тем же следам! Самец! Самец осторожнее, никогда не побежит первым. Идет медленно, оглядывается, через кусты тоже пробирается тихо, как негритянский партизан. А я так же тихонько навстречу: никуда ты, братец, не денешься, все равно выйдешь на тропу. Мы потом вымеряли – восемьдесят четыре шага. Прямо в холку. Большой лось, на рогах четыре ответвления, только один рог не очень красивой формы, а то потянул бы на бронзовый приз.
– Я вот что думаю, товарищ Алп, – заговорил Эдуард Агафонович, – вам надо менять профиль. Зачем вам директорствовать на предприятии, где делают всякие жестянки? Вас надо перевести директором на мясокомбинат. Вы один настреляете для колбас этих… как их… оленей?..
– Лосей.
– Сначала пропустим по рюмочке за те закуски, которых нам никак не дождаться, – провозгласил Виктор.
Карина заметила, как у Спулги задрожали губы – сейчас расплачется.
– Не глупи – расстраиваться не из–за чего!
– Я так не могу!
– Салаты готовы. Может, мне взяться за окорок?
– Что бы я без тебя делала!
Карина выбрала нож подлиннее и начала резать холодный окорок тонкими ломтями. Прислушавшись к разговору в гостиной, она сразу представила себе, что там происходит. Цветной телевизор включен, но звук приглушили, чтобы не мешал. В одном из двух кресел лицом к экрану сидит Эдуард Агафонович – стройный, преисполненный достоинства мужчина средних лет. Хозяйственный работник, последние десятилетия посвятивший медицине, – авторитетный человек с широкими связями.
– Спулга, ты знаешь, Агафоныч пригласил меня на свидание!
– А ведь он недурен.
– Мой Алп тоже недурен и почти наполовину моложе.
– И ты, бесстыдница, сказала это Агафонычу?
– Нет, притворилась, что не поняла.
– Чего не поняла?
– Что он предлагает свидание.
– Умница.
– Пожалуй, можно раскладывать по тарелкам. Чем украсить?
– Петрушка в кладовке на окне.
Алп расположился в другом кресле – высокий, плечистый, с широким лицом и темными, вьющимися волосами. И все же какой бы костюм Алп ни одел, какой бы галстук ни повязал, он выглядит как деревенщина в похоронном облаченье. Мыслит он односторонне, с трудом закончил политехнический, но давно уже директор.
Конечно, большой завод ему никогда не доверят. Хотя… всякие чудеса бывают. Он послушный – никогда не поплывет против течения. А если срывается, то только на подчиненных.
Виктор с рюмкой в руке стал ходить по комнате. Как всегда немного нервничал, не в состоянии усидеть на месте. Элегантный и изысканный – ни дать ни взять аристократ в четвертом поколении.
– Что бы ты сделала, если бы твоего лесного бродягу Алпа прибрала к рукам какая–нибудь красавица–фея?
– Не знаю, – пожала плечами Карина. – Наверно, ничего бы не сделала. А что вообще в таких случаях можно сделать?
– Я тоже так думаю. Скандалом ничего не добьешься, только осложнишь себе жизнь. Может, попыталась бы в пику ему найти любовника. А раньше… теперь–то я могу тебе признаться… Давно уже, как только вы с Алпом стали бывать у нас… Мне тогда казалось, что у тебя с Виктором роман.
– Что за фантазии у тебя сегодня! Включи тостер, пора делать гренки.
– Честное слово, мне так казалось. Какое–то время я даже была уверена в этом.
– И припасла серной кислоты, чтобы плеснуть мне в глаза?
– Почти. Хотела Алпу рассказать, а потом вместе с ним застукать вас.
– Плохой из Алпа компаньон, он же всегда на охоте.
– Виктор буквально ел тебя глазами. А мне было завидно, потому что на меня он никогда так не смотрел.
– Просто жаль, что я сама этого не замечала.
Тихо, как привидение, в кухню проскользнул Наурис и хотел стащить мясо, но его уличили и начали стыдить.
– Нам с Илгонисом смертельно жрать хочется! – оправдывался он, как плаксивый, обиженный мальчик. Немного сутуловатый, но очень даже симпатичный, мускулистый.
«Илгонису сейчас семнадцать, значит, Наурису уже двадцать один», – подумала Карина.
– Всем хочется! Сейчас сядем за стол, – сказала Спулга.
– Если бы вы из своих яств пожертвовали нам хоть косточку, мы бы удалились и не стали мешать вам.
– У меня же сегодня день рождения.
– Мамуленька, я прекрасно это знаю и еще утром поздравил тебя восемнадцатью поцелуями. Илгонис тоже знает, он же тебя поздравил горшком с георгинами.
– Азалией, – поправила Спулга.
– Ну ладно, георгиновой азалией.
– Куда вы собрались?
– Нам просто скучно будет смотреть, как вы киряете! Илгонис хочет показать мне свою новую гоночную машину, может, по дороге высосем по коктейлю в какой–нибудь кафушке.
– Но чтоб не позднее десяти были дома. У Илгониса утром тренировка, – строго сказала Карина. – И никаких коктейлей!
– Мы же пьем только безалкогольные – молочные.
– Не зли меня, – сказала Карина тем же тоном. – Мама с тобой не справляется, а у меня ты получишь трепку в два счета!
– Я убегаю, я испугался, мне тут угрожают насилием! – Наурис быстро выскользнул из кухни. Он и в самом деле немного побаивался Карины, и ему было неудобно: раза два она видела его на улице изрядно выпившим, но ни отцу, ни матери, видно, не сказала об этом. Если бы сказала, то не обошлось бы без воспитательных бесед.
– Как учится в институте?
– Ленится, мерзавец, – ответила Спулга. – Тянет с зачетами, знает, что из–за Виктора не отчислят.
– Может, лучше было бы, если бы поступил в политехнический?
– Виктор надеется, что Наурис продолжит его работу. Ничего, все в конце концов уладится, он ведь еще совсем ребенок. Такой возраст: уже не мальчик, но еще не мужчина.
– Для тебя он всегда будет мальчиком, так же как для меня Илгонис.
Тема разговора в гостиной переменилась, голоса перекрывали друг друга, значит, говорили о работе и ругали техническое снабжение. Наконец верх взял баритон Эдуарда Агафоновича.
– Надо отдать им должное: коньяк они не признают. Только водку. Но и хлестали ее, простите за выражение. Однако все это зря, профессор! Мы от них ничего не получим. Они только на обещания мастера! Никак не возьму в толк – то ли не могут достать эту аппаратуру, то ли боятся. Если все дело только в боязни, то надо попробовать их заинтересовать.
– Или, как в народе говорят, смазать, – вмешался Алп. И стал напевать на мотив известной песенки: – Смазать, смазать, а кого мне смазать? – всех подряд!.. Виктор, накапай мне еще немного.
Несмотря на свой большой рост, хмелел он обычно быстро.
Эдуард Агафонович, не слушая Алпа, продолжал говорить Виктору:
