— Дорогой коллега! — закричал он, изо всех сил тряся покорную руку Холмса. — Поздравьте меня! Я разгадал загадку, и теперь все ясно как божий день!
Мне показалось, что на выразительном лице моего приятеля мелькнула тень беспокойства.
— Вы хотите сказать, что напали на верный след? — спросил он.
— Да что там след! Ха-ха! Преступник сидит у нас под замком.
— Кто же он такой?
— Артур Шарпантье, младший лейтенант флота ее величества! — воскликнул Грегсон, торжественно выпятив грудь и потирая пухлые руки.
Шерлок Холмс с облегчением вздохнул, и его чуть сжавшиеся губы распустились в улыбке.
— Сядьте и попробуйте вот эти сигары, — сказал он. — Мы горим нетерпением узнать, как это вам удалось. Хотите виски с водой?
— Не возражаю, — ответил сыщик. — Последние два дня отняли у меня столько сил, что я просто валюсь с ног — не столько от физической усталости, конечно, сколько от умственного перенапряжения. Вам это понятно, мистер Шерлок Холмс, мы же с вами одинаково работаем головой.
— О, вы мне льстите, — с серьезным видом возразил Холмс. — Итак, каким же образом вы пришли к столь блистательным результатам?
Сыщик удобно уселся в кресло и задымил сигарой. Но вдруг он хлопнул себя по ляжке и захихикал.
— Нет, вот что интересно! — воскликнул он. — Этот болван Лестрейд, который воображает, что умнее всех, пошел по совершенно ложному следу! Он ищет секретаря Стэнджерсона, а этот Стэнджерсон так же причастен к убийству, как еще не родившееся дитя. Он уже, наверное, его арестовал!
Эта мысль показалась Грегсону столь смешной, что он хохотал до слез.
— А как же вы напали на след?
— Сейчас все расскажу. Доктор Уотсон, это, конечно, строго между нами. Первая трудность состояла в том, как добыть сведения о жизни Дреббера в Америке. Другой бы стал ждать, пока кто-то откликнется на объявление или сам вызовется дать сведения об убитом. Но Тобиас Грегсон работает иначе. Помните цилиндр, что лежал возле трупа?
— Помню, — сказал Холмс. — На нем была марка: «Джон Ундервуд и сыновья, Камберуэлл-роуд, сто двадцать девять».
Грегсон заметно помрачнел.
— Вот уж никак не думал, что вы это заметили, — сказал он. — Вы были в магазине?
— Нет.
— Ха! — с облегчением усмехнулся Грегсон. — В нашем деле нельзя упускать ни единой подробности, хоть и самой малой.
— Для великого ума мелочей не существует, — сентенциозно произнес Холмс.
— Само собой, я пошел к Ундервуду и спросил, не случилось ли ему продать такой-то цилиндр такого-то размера. Он заглянул в свою книгу и сразу же нашел запись. Он послал цилиндр мистеру Дребберу в пансион Шарпантье на Торки-Террас. Вот таким образом я узнал его адрес.
— Ловко, ничего не скажешь, — пробормотал Шерлок Холмс.
— Затем я отправился к миссис Шарпантье, — продолжал детектив. — Она была бледна и, очевидно, очень расстроена. При ней находилась дочь — на редкость хорошенькая, между прочим; глаза у нее были красные, а когда я с ней заговорил, губы ее задрожали. Я, конечно, сразу почуял, что дело тут нечисто. Вам знакомо это ощущение какого-то особого холодка внутри, когда нападаешь на верный след, мистер Холмс? Я спросил:
«Вам известно о загадочной смерти вашего бывшего квартиранта, мистера Еноха Дреббера из Кливленда?»
Мать кивнула. У нее, видно, не было силы вымолвить хоть слово. Дочь вдруг расплакалась. Тут мне уже стало ясно: эти женщины что-то знают.
«В котором часу мистер Дреббер уехал на вокзал?» — спрашиваю я.
Мать, стараясь побороть волнение, судорожно глотнула воздух.
«В восемь, — ответила она. — Его секретарь, мистер Стэнджерсон, сказал, что есть два поезда — один в девять пятнадцать, другой в одиннадцать. Он собирался ехать первым».
«И больше вы его не видели?»
Женщина вдруг сильно изменилась в лице. Она стала белой как мел и хрипло, через силу произнесла: «Нет».
Наступило молчание; вдруг дочь сказала ясным, спокойным голосом:
«Ложь никогда не приводит к добру, мама. Давайте скажем все откровенно. Да, мы видели мистера Дреббера еще раз».
«Да простит тебя бог! — крикнула мадам Шарпантье, всплеснув руками, и упала в кресло. — Ты погубила своего брата!»
«Артур сам велел бы нам говорить только правду», — твердо сказала девушка.
«Советую вам рассказать все без утайки, — сказал я. — Полупризнание хуже, чем запирательство. Кроме того, мы сами уже кое-что знаем».
«Пусть же это будет на твоей совести, Алиса! — воскликнула мать и повернулась ко мне. — Я вам расскажу все, сэр. Не подумайте, что я волнуюсь потому, что мой сын причастен к этому ужасному убийству. Он ни в чем не виновен. Я боюсь только, что в ваших глазах и, может быть, в глазах других он будет невольно скомпрометирован. Впрочем, этого тоже быть не может. Порукой тому его кристальная честность, его убеждения, вся его жизнь!»
«Вы лучше расскажите все начистоту, — сказал я. — И можете поверить, если ваш сын тут ни при чем, ничего плохого с ним не случится».
«Алиса, пожалуйста, оставь нас вдвоем, — сказала мать, и девушка вышла из комнаты. — Я решила молчать, но раз уж моя бедняжка дочь заговорила об этом, то делать нечего. И поскольку я решилась, то расскажу все подробно».
«Вот это разумно!» — согласился я.
«Мистер Дреббер жил у нас почти три недели. Он и его секретарь мистер Стэнджерсон путешествовали по Европе. На каждом чемодане была наклейка «Копенгаген» — стало быть, они прибыли прямо оттуда. Стэнджерсон — человек спокойный, сдержанный, но хозяин его, к сожалению, был совсем другого склада. У него были дурные привычки, и вел он себя довольно грубо. Когда они приехали, он в первый же вечер сильно напился, и, если уж говорить правду, после полудня он вообще никогда не бывал трезвым. Он заигрывал с горничными и вообще позволял себе с ними недопустимые вольности. Самое ужасное, что он вскоре повел себя так и с моей дочерью Алисой и не раз говорил ей такое, чего она, к счастью, по своей невинности даже не могла понять. Однажды он дошел до такой наглости, что схватил ее и стал целовать, — даже его собственный секретарь не вытерпел и упрекнул его за столь неприличное поведение».
«Но вы-то почему это терпели? — спросил я. — Вы ведь могли выставить вон ваших жильцов в любую минуту».
Вопрос, как видите, вполне естественный, однако миссис Шарпантье сильно смутилась.
«Видит бог, я отказала бы им на другой же день, — сказала она, — но слишком велико было искушение: ведь каждый платил по фунту в день — значит, четырнадцать фунтов в неделю, а в это время года так трудно найти жильцов! Я вдова, сын мой служит во флоте, и это дорого мне обходится. Не хотелось лишаться дохода, ну, я и терпела сколько могла. Но последняя его выходка меня так возмутила, что я сейчас же попросила его освободить комнаты. Потому-то он и уехал».
