- Очнулся?
Голос ласковый, а чей – непонятно. Может, ангельский? Ничего не видно. Кругом все огненно-белое, из глаз текут слезы. Боль рвет тело в лоскуты. Нет, не ангельский. В раю такой боли быть не может. Да и за что ему рай?
- Как себя чувствуем?
Чьи-то руки ощупывают его тело, осторожно, но боль все равно отзывается в каждой клеточке.
- Больно! – показалось, что закричал на весь свет, а на самом деле выжал из себя свистящим шепотом.
- Сейчас, потерпи немножко, сейчас станет легче.
Легкий укол – какая ерунда по сравнению с тем океаном боли, в котором он плавает! – и вот огненные колеса снова завертелись перед глазами, а потом начали гаснуть, удаляться. Откуда-то стекла мягкая, легкая и пушистая, как дорогая шуба, темнота. Она укутала – и боль отступила.
* * *
- Ник, к телефону!
- Скажи, пусть перезвонят через полчаса.
- Говорят, срочно. Из института «скорой помощи».
Никита извинился перед клиенткой и подошел к общему для всего офиса телефону.
- Никита Юрьевич? – поинтересовался казенный женский голос. – Это из института Джанелидзе вас беспокоят. По поводу Зименкова. Вы не могли бы подъехать?
- Срочно? – у Никиты противно заныло в животе, но он себя одернул: если бы Дима умер, вряд ли бы стали звонить ему, и других родственников хватает.
- Понимаете, - женщина понизила голос, и в нем сразу же появилось что-то человеческое. – Он пришел в себя и попросил позвонить вам. С ним хотели говорить из милиции, но врач запретил. Да и сам он отказался, сказал, что плохо себя чувствует. А вам попросил позвонить. Чтобы вы обязательно приехали. Это, конечно, не положено, но он очень просил, сказал, что вопрос жизни и смерти.
Положив трубку, Никита посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось полчаса. Договорившись с клиенткой о встрече, он подошел к начальнице. Такое уж у них было правило: раньше положенного с работы ни-ни. Позже – пожалуйста, но не раньше. Исключение – кафетерий напротив и рабочие поездки, о которых надо было сделать запись в специальном журнале.
- Инна Аркадьевна, - сконструировав любезную гримасу, начал он. – Мне к родственнику в больницу срочно надо, только что позвонили. Можно?
Начальница посмотрела на него с глубоким сомнением.
- Я, между прочим, сегодня не обедал.
Похоже, это возымело действие, потому что Инна милостиво кивнула и углубилась в изучение нового каталога недвижимости.
В реанимацию его, разумеется, сначала не пустили, поэтому пришлось долго искать ту самую медсестру Галю, которая ему звонила, а потом идти за нею кружными путями, путаясь в халате гигантского размера.
Дима лежал в одноместной палате, вернее, не палате, а целом зале, заставленном всевозможными приборами и мониторами. Что-то противно пищало и пощелкивало. Никита подошел к странному сооружению, напоминающему операционный стол с металлическими бортиками. На нем под простыней находилось нечто, напоминающее большее белое бревно.
- Галя, ты? – прохрипело бревно.
- Ваш друг пришел. Корсавин, - Галя, маленькая пухлая брюнетка, поправила простыню, посмотрела показания приборов. – Пять минут, не больше. – И она отошла в сторону, где за столиком сидела и писала что-то в журнале другая сестра.
- Никита, наклонись.
Он оглянулся в поисках стула или табуретки, но ничего подобного поблизости не было, а спросить было неловко. Пришлось присесть рядом с кроватью на корточки. Голова Димы, как и тело, была полностью забинтована, остались только небольшие щели для рта и носа.
- Тебе отдадут мой мобильник. Узнай, откуда был последний звонок.
- Хорошо, Дима. Ты можешь сказать, что случилось?
- Мне позвонили. Странный голос, не мужской и не женский. Сказали, что это ошибка. Что умереть должен был я, а не Ника. – Дима говорил с трудом, останавливаясь на каждом слове. – Что, если я хочу узнать всю правду, должен прийти в одиннадцать вечера к входу в Московский парк Победы, который около улицы Севастьянова. Я один боялся идти, позвонил тебе. Но дома никого не было, а сотовый недоступен. Я поехал один. На такси. Потому что выпил немного для храбрости. Стал переходить Кузнецовскую. Откуда-то выскочила машина.
- Машину помнишь? – перебил Никита.
- Нет. Кажется, светлая.
- Все, все, хватит! – подошла медсестра.
- Еще минуту! – взмолился Дима. – Никита, поищи в памяти мобильника, найди телефон Бурмистрова. Это патолого… ну, врач, тот самый. Позвони, объясни все, пусть скажет. Результаты.
Слова давались Диме все тяжелее. Галя потянула Никиту за рукав.
- Это что тут еще такое? А ну выйдите немедленно! - В дверях стоял высокий полный мужчина в зеленой хирургической пижаме. – Кто разрешил? Поувольняю всех к чертовой матери!
- Галя, мобильник! – из последних сил прошептал Дима.
- Да помню, помню! – с досадой ответила та и повернулась к врачу: - Простите, Олег Витальевич, больше не повторится.
Никита подождал в коридоре, пока Галя не вынесла ему Димину «моторолу». Лицо ее было хмурым – видимо, попало.
- Вот, держите, - она сунула телефон Никите в руки. – Первые его слова были, когда в себя пришел: «Где мой сотовый?». Не «где я?», не «что со мной?», а «где трубка?» Потребовал, чтобы я непременно вас нашла. Домой-то ему сразу позвонили, а там соседка почему-то оказалась. Сказала, что у него близких родственников нет. Телефон мне в кладовой отдавать не хотели, пришлось денег дать.
В ответ на выжидательную паузу Никита достал портмоне.
- А как он вообще, выкарабкается? – спросил он, доставая деньги.
- Состояние тяжелое. А точнее не знаю. Я же не врач. Вон врач, его и спрашивайте, - она дернула подбородком в сторону вышедшего из палаты Олега Витальевича.
- Простите, что из-за меня у вас неприятности.
- Да ладно, - хмыкнула Галя. – Не уволит. Можно подумать, сюда желающие работать прямо в очереди стоят.
Попрощавшись с ней, Никита догнал врача.
- Пожалуйста, я вас очень прошу, не надо из-за меня никого наказывать, - он аккуратно положил в карман его халата сложенную купюру. – Поймите, это было очень важно. И он сам просил, чтобы меня нашли.
- Хорошо, - недовольно буркнул врач. – Только из-за вас его состояние может ухудшиться. А он и так крайне тяжелый.
- Но он выживет?
- Фифти-фифти. Будем работать. Открытая черепно-мозговая, сочетанные травмы и… В общем, вы не врач? Тогда не поймете. Странно, что он вообще остался жив.
Прямо из машины Никита позвонил патологоанатому. Тот сначала отказался сообщить результаты кому бы то ни было, кроме Дмитрия Павловича, но в конце концов сдался. В подробности вдаваться не стал, но суть дела была в следующем: отравление алкалоидом растительного происхождения, который одновременно повышает тонус гладкой мускулатуры, особенно матки, и понижает свертываемость крови.
