– Я говорила с Томми. И с Хелен тоже. Мы подумали, что можем поехать утренним поездом. Хелен и я. С вокзала прямиком ко мне домой, и до полудня мы уже будем все знать о Мике Кэмбри. Несомненно, это поможет расследованию.
Отрицать сей факт не имело смысла, и Дебора как будто поняла по выражению лица Сент-Джеймса, что он думает.
– Вот и хорошо, – сказала Дебора и решительным жестом убрала фотографию в ящик тумбочки.
Едва она сделала это, как дверь распахнулась и вошла Сидни, одной рукой придерживая ворот за спиной, а другой пытаясь привести в порядок прическу.
– Чертовы горничные, – пробормотала она. – Они так убирают в комнате – ради бога, я знаю, что у них нет ничего дурного на уме, – но я-то ничего не могу найти после них. Саймон, ты не?.. Черт побери, ты отлично выглядишь в этом костюме. Он новый? Вот. Я не могу справиться сама. – Она повернулась к брату спиной и, когда он застегнул молнию, поглядела на Дебору. – А ты выглядишь просто потрясающе. Саймон, правда, она выглядит потрясающе? А, ладно. Какого черта спрашивать тебя, если много лет тебя потрясают только капли крови в твоем микроскопе. Или кусочки кожи из-под ногтей трупа.
Она засмеялась, покрутилась, погладила брата по щеке, потом подошла к туалетному столику, внимательно оглядела себя в зеркале и взяла флакон с духами Деборы.
– Горничные так все убрали, – вернулась она к главной теме, – что я ничего не могу отыскать. И духи, конечно же, тоже. Можно мне взять твои? Я еле нашла туфли. Уже собиралась одолжить пару у Хелен, а потом случайно увидела их в шкафу у самой стенки, как будто я вовсе не собиралась их надеть.
– Странное место для туфель, – сыронизировал Саймон.
– Дебора, он смеется надо мной. Но если бы не твой отец, еще неизвестно, как бы он справлялся сам. Вот был бы хаос. Совершенный. Беспредельный. Вечный. – Сидни наклонилась к зеркалу. – Опухоли нет, слава богу. Царапины еще остались. И синяк под глазом. Я похожа на побродяжку? Думаете, гости промолчат? Будем надеяться на хорошие манеры? Знаете, как это? Все смотрят перед собой, никто никого не щиплет под столом за ляжки.
– За ляжки? – воскликнула Дебора. – Саймон, ты никогда ничего такого не рассказывал. А я-то волнуюсь из-за вилок!
– Из-за вилок? – Сидни обернулась. – А, понимаю. Ерунда. Если не начнут ими швыряться, даже не думай ни о чем таком. – Она взбила Деборе волосы, отступила на шаг, нахмурилась, взбила еще раз. – А где Джастин, вы не знаете? Я совсем не видела его сегодня. Наверно, боится, как бы я опять его не укусила. Не понимаю, почему он вчера вел себя так. Я ведь и прежде его кусала. Видно, не учла изменившихся обстоятельств. – Она добродушно рассмеялась. – Если мы сегодня опять сцепимся, дай бог, чтобы это было за обеденным столом. Тогда со всем здешним столовым серебром нам хватит оружия.
***
Линли отыскал Питера в курительной комнате на первом этаже. С сигаретой в руке, он стоял возле камина, не сводя глаз с красной лисы под стеклом. Жалостливый таксидермист сделал ее как бы убегающей от охотника и всего в нескольких дюймах от норы, где она могла бы укрыться. Другим трофеям, увы, повезло меньше. Их головы висели на стенах между фотографиями, что свидетельствовало о приверженности членов семьи в стародавние времена к кровавому спорту.
Увидев отражение брата в стекле, Питер заговорил, не поворачиваясь к нему:
– Как ты думаешь, почему никто не уберет этот ужас с каминной полки?
– Наверно, потому что это была первая удачная охота нашего дедушки.
– Зачем убивать, если можно взять живой трофей?
– Так уж повелось.
Линли обратил внимание, что брат сменил свастику в ухе на золотой гвоздь. Он надел серые брюки, белую рубашку, свободно болтавшийся галстук – все вещи казались великоватыми, но, во всяком случае, были чистыми. И еще он надел туфли, правда, без носков. Это было большой уступкой с его стороны, и Линли тотчас взвесил все за и против допроса, которого нельзя было избежать, и понял, что Питер, как никогда, расположен к компромиссу, к уступкам, к тому, чтобы дать обещание исправиться.
Питер бросил сигарету в камин и открыл тайный бар под лисицей.
– Моя маленькая тайна, когда я был мальчишкой, – хохотнул он, наливая себе виски. – Джаспер показал мне этот бар, едва мне исполнилось семнадцать.
– И мне тоже. Своеобразный ритуал.
– Думаешь, мама знала?
– Наверняка.
– Какое разочарование. Считаешь, что ты умнее всех, а на самом деле ничего подобного. – Он в первый раз отвернулся от камина и поднял стакан в ухарском приветствии. – Всего наилучшего. Тебе повезло, Томми.
Тут Линли заметил, что у Питера блестят глаза. Неестественно блестят. Ив нем шевельнулось недоброе предчувствие. Подавив его, он поблагодарил брата и стал смотреть, как тот идет к столу возле широкого окна, выходящего на бухту, и перебирает лежащие на нем вещи, ноне для разрезания бумаг с ручкой из слоновой кости, пустую серебряную чернильницу, трубки из вишневого дерева. Все еще отпивая из стакана, он взял в руки фотографию бабушки с дедушкой и зевнул, бездумно рассматривая их лица.
Видя это и понимая, что Питеру хочется возвести между ними барьер равнодушия, Линли решил не тянуть время.
– Мне бы хотелось расспросить тебя о мельнице.
Питер поставил фотографию на место и стал тереть пальцем пятно на задней стороне спинки кресла.
– О мельнице?
– Ты ведь бывал там, правда?
– Там я не был уже давно. Мимо проходил, конечно, когда шел в бухту. Но внутри не был. А что?
– Ты отлично знаешь ответ.
Лицо Питера оставалось бесстрастным, разве что дернулись губы. Он подошел к стене с университетскими фотографиями и принялся рассматривать одну за другой, словно видел их в первый раз.
– Все Линли за последние сто лет, – заметил он, – окончили университет. Один я – белая ворона. – Он тронул рукой панель в том месте, где не было фотографии. – Даже у отца был диплом, да, Томми? Но мы, конечно нее, не можем повесить его фотографию, чтобы он не смотрел на нас со стены и не судил за грехи.
Линли не поддался на провокацию, какой бы привлекательной она ни была.
– Мне бы хотелось поговорить о мельнице.
Питер допил виски и поставил стакан на низкий столик, продолжая осмотр. Он остановился перед последними снимками и, ткнув указательным пальцем в портрет брата, царапнул стекло:
– Вот и ты, Томми. Образцовый Линли. Семья может тобой гордиться. Честь и слава нашего дома.
Линли почувствовал, что у него сжалось сердце.
– Я понятия не имею о той жизни, которую ты выбрал для себя в Лондоне, – сказал он, надеясь, что это прозвучало благоразумно, но понимая, как он плохо заботился о брате. – Ты бросил Оксфорд? Отлично. У тебя своя жизнь? Отлично. Ты нашел эту… Сашу? Отлично. Но только не здесь, Питер. Мне твои штучки в Ховенстоу не нужны. Ясно?
