Мэр Лас-Вегаса, бывшая танцовщица, до сих пор не утратившая своего шарма, повязала ярко-оранжевую ленту поверх пышного бюста брюнетки, которую Хэл Митчелл без всякого соревнования назначил мисс Ядерный Взрыв. С короной оказалось сложнее. Смоляная шевелюра мисс Ядерный Взрыв была уложена в форме гигантского гриба. Надеть ей корону, не прижавшись к пышному бюсту, было невозможно, поэтому мисс Ядерный Взрыв пришлось короновать себя самостоятельно, что ничуть не смутило девушку. Купальник сидел на бедрах так низко, что все ждали, что девица вот-вот его потеряет. К сожалению, этого не случилось. Оркестр заиграл вступление к американскому гимну, а девушка запела.
Все игорные столы были заняты, равно как и игровые автоматы. Гости расположились по периметру бассейна в шезлонгах, загорали и быстро поглощали закуски и прохладительные напитки.
Фредо вышел к бассейну в сопровождении своей свиты, которая не покидала его даже в гостинице. Фигаро, Капра и еще два парня из Нью-Йорка ходили за ним по пятам, чтобы защитить, пусть даже против его воли, от возможных последствий авиакастрофы.
Мисс Ядерный Взрыв улыбалась широко и так игриво, что у любого нормального мужчины возникало желание ее потискать. Наслаждаясь всеобщим вниманием, девушка запела очередную песню, написанную специально ко дню ядерных испытаний.
Происходящее не особо интересовало Фредо, и он кивнул в сторону выхода. Уставшие телохранители посмотрели на него, как на ангела-спасителя.
Именно тогда без всяких видимых причин вокруг бассейна возникла мертвая тишина. Оркестр перестал играть, гости разговаривать, стих даже шум, доносящийся с улицы. Фредо посмотрел на небо и все понял: на фоне сияющей голубизны виднелся гриб белого дыма.
Через секунду звуки вернулись.
И это все?
На крыше казино воцарилась прежняя суета. Гости загорали, растянувшись в шезлонгах, на игральных автоматах слова замелькали картинки и цифры. Новоиспеченная королева красоты восторженно аплодировала. Вдруг бассейн накрыла обжигающая воздушная волна, будто из недр промышленного вентилятора, и яркая вспышка на мгновение ослепила отдыхающих. Фредо поспешно зажмурился и закрыл глаза руками.
Несколькими секундами раньше на равнине в шестидесяти пяти милях от Лас-Вегаса, в заброшенном городке Роктауне, манекены, одетые в одежду из ближайшего супермаркета, были рассажены в кухнях самых обычных коттеджей, будто собирались позавтракать. Эпицентром взрыва должна была стать пятидесятифутовая башня, вокруг которой в закрытых загонах паслись удивительно спокойные свиньи. В миле от города двести американских солдат из окопов наблюдали, как правительство взрывает бомбу мощностью в двадцать девять килотонн. В первую же секунду после взрыва дома, манекены и свиньи, которые были поближе к башне, превратились в пепел, пламя и дым. Чуть дальше от города работали видеокамеры, что снимали пылающую обшивку домов и изуродованных манекенов. Сгорающие заживо свиньи разбегались куда глаза глядят, оглашая Роктаун истошным визгом. Еще через полсекунды не осталось ни обломков, ни свиней — только серый пепел, а горячий ветер, посильнее любого урагана, смел с лица земли последние напоминания о центре города. Пыль, в которой могло быть все, что угодно: песок, соль, частицы стали, урана, костной муки из свиней, убитых ради того, чтобы можно было изучать продукты распада живых организмов, разносилась по окраине, покрывая блестящие автомобили, дома, пластиковые манекены.
Окопы рухнули, и горячий пепел накрыл солдат. Жертв не было. Пока не было.
Свиньи, которые паслись более чем в тысяче ярдов от башни, остались живы, но обезумели от ожогов, так что солдатам пришлось их пристреливать, пока они не повредили счетчики Гейгера.
Среди беснующихся свиней встретил свою смерть и Горбанцо, верный пес Хейгенов.
Центр города действительно напоминал царство злого рока. Последние жители покинули Роктаун много лет назад, поэтому типовые коттеджи, приобретенные правительством у калифорнийского подрядчика, и продукты, закупленные у флоридского оптовика, могли бы вызвать многочисленные вопросы.
На крыше «Замка на песке» такие подробности никого не интересовали, и мероприятие шло своим чередом. Фредо Корлеоне вовремя прикрыл глаза руками, потому что уже через секунду тепловая волна исчезла. Горячий ветер принес какую-то пыль, но такую мелкую, что ни у кого не возникло лишних вопросов. Солнце пекло все жарче, так что ни думать, ни двигаться не хотелось.
— Это не к добру, — проговорил Фредо.
— Что именно, пыль? — спросил парикмахер.
Молодой козопас широко открыл рот, словно пытаясь поймать на язык снежинку.
— Красные твердят, будто ядерное оружие опасно, но они так говорят специально, чтобы мы прекратили испытания и они смогли нас догнать, — с важным видом проговорил Фигаро. — Все это ерунда! Подумаешь, пыль! Пошли отсюда!
— Ерунда, — повторил Фредо, смахивая невидимые пылинки с рубашки.
Чуть выше, в зеркальном зале, скрытом парапетом самой высокой башни казино, братья Ди Мичели застыли в полном недоумении. Окна взорвались, причем все осколки оказались в зале. Фредо ничего не заметил. С какой стати ему смотреть вверх?
Гибель Тони Молинари и Фрэнка Фалконе стала камнем, брошенным на безмятежную поверхность преступного мира, стоявшего на пороге перемирия. При других обстоятельствах произошедшее расценили бы как несчастный случай — тяжелые погодные условия, воздушные ямы над озером — причин более чем достаточно. Подозрение вызвало странное исчезновение пилота Джеральда О'Мэлли и его последние слова, переданные по радио диспетчерам кливлендского аэропорта. Кроме того, голос пилота оставался спокойным до последнего момента, когда он прокричал: «Sono fottuto». Диспетчеры аккуратно перевели эти слова как «Я пропал». Никаких доказательств диверсии официальное расследование не обнаружило. Заявление пилота расценили как проявление некомпетентности. Он явно не справился с управлением.
Безобидным совпадением можно было считать то обстоятельство, что последние похороны, которые посетили четверо погибших, были похоронами Вито Корлеоне. Но для мафии, рожденной средневековой Сицилией, любой человеческий поступок: добрый или злой, преднамеренный или спонтанный, является частью огромной паутины, где ощущается колебание любой, даже самой тонкой нити. Сицилийский диалект, единственный из западноевропейских, не имеет будущего времени, а для его носителей прошлое и настоящее представляют собой единое целое. Для сицилийцев, семь поколений которых выросли в условиях оккупации, случайных совпадений не существует, а любое слово или действие является частью определенного плана.
