Посмотрев на часы, я увидел, что уже почти половина двенадцатого. Вытащив салфетку, я встал из-за стола и прошел в переднюю, где надел плащ, шляпу, и поспешно вышел на улицу.
Затем быстрыми шагами направился к Бостонскому музею.
Войдя в музей, я прямиком прошел к кабинету его владельца, Моисея Кимболла, и постучался. Никто не откликнулся.
Вспомнив прежний визит, когда нам с Сестричкой пришлось помаяться, прежде чем нас допустили внутрь, я постучал снова, но столь же безрезультатно. Кимболла явно не было на месте.
Стоя перед дверьми кабинета и раздумывая, где искать Кимболла, я заметил идущего по галерее профессора Роско Пауэлла – фокусника, который произвел такое впечатление на мой дорогую Сестричку своим, на первый взгляд, чудесным (хотя по сути отнюдь не сверхъестественным) «восставанием из гроба». Профессора легко было узнать не только по его мощной, коренастой фигуре и пышным бакенбардам, но и по плащу в красную полоску, а также по чрезвычайно высокому цилиндру, из которого он во время своих представлений выуживал целый бродячий зверинец мелких тварей.
Спеша перехватить профессора, я преградил ему путь и, прикоснувшись к полям шляпы, представился.
Какое-то время профессор изучал меня прищуренными глазами.
– Так вы – По? – не сразу ответил он. – Что вам угодно?
Я был настолько ошеломлен неописуемой грубостью его тона, что ненадолго лишился дара речи. Далеко не сразу, но все же придав лицу учтивое выражение, я спросил, не знает ли профессор, где я могу найти мистера Кимболла.
– В зале скульптур, – ответил профессор, продолжая разглядывать меня с нескрываемым неудовольствием. – А теперь, если вы не против…
И, обойдя меня, он направился дальше, даже для приличия не буркнув что-нибудь на прощанье.
Глядя на его удаляющуюся спину, я почувствовал крайнее замешательство. Что могло вызвать столь невежливое поведение со стороны фокусника, совершенно незнакомого человека, с которым я и виделся-то первый раз? Ответ напрашивался только один. Однажды, уже испытав на себе необычайную грубость самого Моисея Кимболла, я мог лишь предположить, что подобная невежливость процветала в его заведении, как если бы подчиненные Кимболла заразились неотесанностью своего работодателя.
Как бы то ни было, биться над разрешением этой головоломки не имело смысла. Постаравшись забыть о ней, я пошел дальше по главному коридору, по очереди заглядывая во все залы.
Довольно скоро я нашел то, что искал. Заглянув в один из сводчатых дверных проемов, я увидел похожий на пещеру зал, сплошь уставленный мраморными скульптурами на пьедесталах. Войдя, я различил высокую, несколько сутулую фигуру самого Кимболла, легко узнаваемого по разительному контрасту между угольно-черными волосами и необычайно пышной белоснежной бородой. Стоя в углу зала перед исполненной в натуральную величину гипсовой копией микельанджеловского «Умирающего гладиатора» (тактично снабженного фиговым листком), он сверху вниз взирал на курчавую девочку, которая, казалось, чем-то крайне расстроена.
С пылающими щеками, искаженным гневом лицом, стиснув кулаки, она что-то сердито говорила хозяину музея, молчавшему как рыба. Когда я подошел поближе, девочка, которой, судя по росту и фигуре, можно было дать пять, от силы шесть лет, яростно топнула ногой, круто развернулась и умчалась прочь. Пробегая мимо меня, она пробормотала слегка пришепетывающим высоким голоском:
– Вшивота вонючая, чертов сукин сын!
Услышав подобное из уст совсем еще ребенка, в котором я узнал ту самую Мари «Малышку» Геннон – прославленную юношескую исполнительницу шекспировских ролей, столь взволновавшую сестер Элкотт, – я был настолько обескуражен, что челюсть у меня отвисла и я густо покраснел. Мое замешательство, должно быть, ясно читалось на лице, поскольку, когда я подошел к Кимболлу, он высоко поднял густые черные брови и воскликнул:
– По! Что случилось?
– Я… я потрясен до глубины души, – запинаясь, произнес я. – Если я не ослышался, девочка, с которой вы только что беседовали, изъясняется самым что ни на есть площадным языком.
Реакция Кимболла на мое замечание была, мягко говоря, удивительной. Он грубо расхохотался и заявил:
– Ну, я бы на вашем месте не был так уж потрясен. Минни не такая маленькая, как вы думаете. По крайней мере, не по возрасту.
– Что вы хотите сказать? И почему называете ее Минни? Разве она не известна как юношеская актриса Мари «Малышка» Геннон?
– Да, когда она в Бостоне, – сказал Кимболл. – А вообще-то она разъезжает под своим настоящим именем. Минни Уоррен. Королева Красоты среди Лилипутов.
Прошло несколько секунд, прежде чем слова Кимболла дошли до меня в полной мере.
– Понятно, – наконец заметил я, крайне пристыженный тем, что попался на крючок столь очевидного жульничества. Мнимое пятилетнее чудо, оказывается, было отнюдь не ребенком, а скорее взрослым лилипутом. – Так все-таки сколько же лет мисс Уоррен?
– Лет двадцать пять, я думаю, – ответил Кимболл, пожимая плечами. – Помнится, Финеас представлял ее как двадцатитрехлетнюю, когда она в последний раз выступала у него в музее.
– Ах вот… значит, ваши заведения обмениваются ею?
– Да, одни сюда, другие туда, – ответил Кимболл. – Двусторонний обмен. Мы с Финеасом всегда умели поделиться. Однако публике приходится угождать. Тут, в Бостоне, люди не очень-то любят смотреть на уродов, как в Нью-Йорке. Зато с ума сходят по вундеркиндам.
– Что ж, – заметил я, усвоив эту информацию, – если я не могу приветствовать площадную брань, исходящую от кого бы то ни было – тем более от женщины, – все же рад слышать, что это, по крайней мере, не несовершеннолетняя. Но скажите: почему мисс Геннон – или, скорее, мисс Уоррен – была так расстроена?
– Примадонны разные бывают, – фыркнул в ответ Кимболл. – Не обязательно женщины. Роско Пауэлл только что приходил с той же жалобой.
– Да, я встретил этого джентльмена несколько минут назад. Он показался мне не очень-то воспитанным. Мне редко, если вообще когда-нибудь, случалось сталкиваться с таким неучтивым обхождением со стороны человека незнакомого.
Кимболл снисходительно махнул рукой.
– О, не обращайте внимания. Зависть, чистой воды зависть. Не стоит никого за это винить.
– Винить? – изумленно повторил я. – За что?
– За то, что случилось с Ладлоу Марстоном. С тех пор как вы его, можно сказать, спасли, публика так на него и рвется, – сказал Кимболл. – Так что другим – Роско, Минни – достается меньше внимания. Вот что их гложет.
– Но доктор Марстон уже был звездой, – заметил я. – Разве его популярность не превосходила популярности его коллег?
