Вначале мисс Браун не узнала его в тяжелом зимнем пальто, но вдруг вспомнилась Мадейра, его лукавая улыбка при свете свечей.
— Мистер Маддокс?
— Так вы меня помните? Замечательно. Когда мы встречались в последний раз, я был одет несколько иначе. Впрочем, то же самое можно было бы отметить и в отношении вас.
Мисс Браун почувствовала, что краснеет, испугалась, что могут услышать люди. Слишком громко он говорил.
— Боюсь, сэр, вы ошиблись, — промолвила тихо она. — Бернетт — фамилия, под которой я путешествовала. А теперь извините и позвольте мне продолжить путь.
Нимало не смутившись, он пристроился рядом.
— К чему такая поспешность? В прежние времена вы не были столь осторожны. Вы изволили заметить, что я ошибся с вашей фамилией, но, мисс Бернетт, у меня нет выбора, кроме как обращаться к вам по этой фамилии, пока вы не назовете мне другую. И еще большей ошибкой для меня было бы закончить знакомство сразу после его возобновления. Особенно при таких благоприятных обстоятельствах.
— Какой интерес может представлять для вас моя фамилия, сэр?
— О, напротив, я нахожу нашу встречу весьма интригующей. К сожалению, у меня не было возможности посмотреть на вас в таком виде, в каком вы изволили наблюдать меня. Наверное, теперь, в Лондоне, мы сможем восполнить это упущение.
— Сомневаюсь, сэр.
Она шла так быстро, что Марта поневоле отстала.
— В самом деле? — В его тоне были отчетливо слышны насмешливые нотки. — А знает ли ваш нынешний покровитель о ваших прошлых подвигах? Думаю, вы не удосужились ему об этом поведать?
— Сэр! — Мисс Браун остановилась, чтобы подождать Марту.
Он помолчал, внимательно разглядывая их обеих с невозмутимой улыбкой.
— Должен признать, что ваше в высшей степени экстраординарное поведение шокирует даже меня. Боюсь, ваш нынешний покровитель не будет в восторге, если ему сообщить…
— Сэр, прошу оставить нас немедленно, — произнесла она ровным, уверенным тоном, на какой только была способна. — Займитесь своими делами.
Он улыбнулся еще шире и одобрительно кивнул:
— Рад чувствовать, что ваш дух по-прежнему высок, даже после отказа от мужского платья. В тот день, когда вы наблюдали за моим купанием… о, это было восхитительно. Но я вас покидаю. Лишь на время. Смею заверить, что ни одна женщина не интриговала меня в такой степени, как потрясающая, загадочная мисс Бернетт. Так что я стану вас искать. Лондон — большой город, однако в нем, как ни странно, очень трудно хранить что-либо в тайне.
Маддокс раскланялся и двинулся прочь, оставив женщин в смущенном молчании.
* * *
Мисс Браун поспешила предупредить Джозефа. Написала ему записку, где рассказала об этой встрече и о том, что боится скандала, если Маддокс распространит слух о ее путешествии на Мадейру. Умоляла приехать на Орчард-стрит, поговорить. Ждала пять дней. И вот Банкс явился. Объяснил, что находился в отъезде и только сейчас прочитал записку. Стоял перед ней похожий на сердитого подростка, раздраженный, что пришлось сюда ехать, и смущенный своей раздраженностью. Мисс Браун внимательно посмотрела на него и двинулась к двери, желая покинуть комнату. Он поймал ее за руку.
— Я приехал, потому что ты хотела со мной побеседовать.
— Не вижу смысла, — промолвила она. — Ты не в настроении для разговора.
— Как же так? Я был вынужден прервать беседу у очень хороших людей, поспешил сюда, а ты…
— О Джозеф! — Мисс Браун посмотрела ему в лицо и устало покачала головой. — Возвращайся обратно и продолжай беседу. Для тебя это важнее. Но однажды ты дал слово, что не станешь удерживать меня против воли. Сейчас я вынуждена напомнить тебе об этом.
Банкса шокировала резкость ее слов. Он стоял молча очень долго, отпустив ее руку, посторонившись, как бы показывая, что она вольна выйти из комнаты. А затем еле слышно произнес:
— Ты права, я не стану удерживать тебя против воли.
И в этот момент на его лице мелькнуло что-то до боли знакомое. Тот самый молодой человек, которого она любила. Без памяти.
Мисс Браун протянула руку и коснулась его лица.
— Любимый, что с тобой случилось?
Банкс прикрыл глаза, взял ее руку в свои и поднес к губам. Они опять постояли очень долго в молчании, потом она высвободила руку.
— Не понимаю, когда это произошло. И как. — Он поднял голову и сразу опустил. — Я знаю, что люблю тебя сейчас так же сильно, как любил всегда. Но иногда почему-то забываю об этом. И обижаюсь, виню тебя в том, что все идет по-иному. То есть обижаюсь, желаю и горжусь тобой одновременно. Все заканчивается тем, что я начинаю ненавидеть себя.
— Может, вот так и кончается любовь?
— Так?
— Не знаю, — сказала она. — Со мной такого еще не было.
— Понимаешь, мой образ жизни, общество, в котором я вращаюсь, и все остальное… там нет для тебя места. И у меня нет сил от всего этого отказаться. Но иногда я вдруг чувствую себя таким усталым и одиноким, что сам собой напрашивается вопрос: почему я не с тобой?
— Однако ты появляешься здесь все реже и реже.
Банкс грустно улыбнулся:
— Есть много всего, что хочется сделать. Да что там говорить, ты и сама знаешь.
— Ты можешь сделать все, что пожелаешь. Я всегда тебе это повторяла.
— Да. Я могу сделать все, что захочу. Ты заставила меня в это поверить. Но приходится платить.
Мисс Браун прислонилась лбом к его груди.
— Да, за это приходится платить.
В ту ночь Банкс спал, тесно прижавшись к ней. Она же просыпалась, когда он шевелился или касался ее рукой. В своем сне, на удивление безмятежном, он опять был молодым и наблюдал за ее рисованием в лесу Ревсби. Мисс Браун лежала рядом и снова чувствовала наполняющее ее тепло, как и тогда, в их самые первые дни. Ледяное дыхание рассвета не ощущалось.
Мисс Браун погрузилась в глубокий сон лишь с восходом солнца. Банкс проснулся и долго смотрел на нее спящую. Рука поднялась, чтобы коснуться, разбудить, но во сне она была так прекрасна, что он не решился ее тревожить. Если бы Банкс знал, что видит ее в последний раз, вот так очень близко, в постели, он бы никогда не покинул эту комнату. Но проведенная с мисс Браун ночь взбодрила его, а утро было солнечное. Его манил к себе новый день, и он поспешил его встретить. Когда мисс Браун проснулась, комнату заливал свет. Место рядом пустовало. Он ушел.
Через три дня в его дом на Нью-Берлингтон-стрит пришло письмо. От нее.
Любимый мой, — писала она, сильно вдавливая перо в бумагу, — я продала рисунки с Мадейры, еще когда ты был в отъезде, и решила тебе не говорить. Их увезли за границу. Подпись на них не моя, так что никаких неприятностей в связи с этим у тебя не возникнет. Мне щедро за них заплатили и предложили купить все, что я напишу. Я даже чуточку возгордилась, не могла удержаться. На эти деньги я приобрела дом для себя и дочери. В тихом месте, где она станет расти, окруженная любовью. Всю жизнь Софию будет окружать любовь. Так я ей обещала.
