Стояло пасмурное, туманное утро, над крышами повисла коричневая дымка, казавшаяся отражением грязно-серых улиц внизу. Мой спутник был в отличном настроении, без умолку болтал о кремонских скрипках и о разнице между скрипками Страдивариуса и Амати. Я помалкивал: унылая погода и предстоявшее нам грустное зрелище угнетали меня.
— Вы как будто совсем не думаете об этом деле, — прервал я наконец его музыкальные рассуждения.
— У меня еще нет фактов, — ответил он. — Строить предположения, не зная всех обстоятельств дела, — крупнейшая ошибка. Это может повлиять на дальнейший ход рассуждений.
— Скоро вы получите ваши факты, — сказал я, указывая пальцем. — Вот Брикстон-роуд, а это, если не ошибаюсь, тот самый дом.
— Правильно. Стойте, кучер, стойте!
Мы не доехали ярдов сто, но по настоянию Холмса вышли из кеба и к дому подошли пешком.
Дом номер три в тупике, носившем название Лористон-Гарденс, выглядел зловеще и словно затаил в себе угрозу. Это был один из четырех домов, стоявших немного поодаль от улицы; два дома были обитаемы и два пусты. Номер третий смотрел на улицу тремя рядами тусклых окон; то здесь, то там на мутном темном стекле, как бельмо на глазу, выделялась надпись: «Сдается внаем». Перед каждым домом был разбит маленький палисадник, отделявший его от улицы, — несколько деревцев над редкими и чахлыми кустами; по палисаднику шла узкая желтоватая дорожка, судя по виду представлявшая собою смесь глины и песка. Ночью прошел дождь, и всюду стояли лужи. Вдоль улицы тянулся кирпичный забор в три фута высотой, с деревянной решеткой наверху; к забору прислонился дюжий констебль, окруженный небольшой кучкой зевак, которые вытягивали шеи и напрягали глаза в тщетной надежде хоть мельком увидеть, что происходит за забором.
Мне думалось, что Шерлок Холмс поспешит войти в дом и сразу же займется расследованием. Ничего похожего — казалось, это вовсе не входило в его намерения. С беспечностью, которая при таких обстоятельствах граничила с позерством, он прошелся взад и вперед по тротуару, рассеянно поглядывая на небо, на землю, на дома напротив и на решетку забора. Закончив осмотр, он медленно зашагал по дорожке, вернее, по траве сбоку дорожки и пристально разглядывал землю. Дважды он останавливался; один раз я заметил на лице его улыбку и услышал довольное хмыканье. На мокрой глинистой земле было много следов, но дорожку уже основательно истоптали полицейские, и я недоумевал, что еще надеется обнаружить там Холмс. Однако я уже успел убедиться в его необычайной проницательности и не сомневался, что он может увидеть много такого, что недоступно мне.
В дверях дома нас встретил высокий белолицый человек с льняными волосами и с записной книжкой в руке. Он бросился к нам и с чувством пожал руку моему спутнику.
— Как хорошо, что вы приехали! — сказал он. — Никто ничего не трогал, я все оставил, как было.
— Кроме этого, — ответил Холмс, указывая на дорожку. — Стадо буйволов и то не оставило бы после себя такое месиво. Но, разумеется, вы обследовали дорожку, прежде чем позволили ее истоптать?
— У меня было много дела в доме, — уклончиво ответил сыщик. — Мой коллега мистер Лестрейд тоже здесь. Я понадеялся, что он проследит за этим.
Холмс взглянул на меня и саркастически поднял брови.
— Ну, после таких мастеров своего дела, как вы и Лестрейд, мне, пожалуй, тут нечего делать, — сказал он.
Грегсон самодовольно потер руки.
— Да уж, кажется, сделали все, что можно. Впрочем, дело заковыристое, а я знаю, что вы такие любите.
— Вы сюда подъехали в кебе?
— Нет, пришел пешком, сэр.
— А Лестрейд?
— Тоже, сэр.
— Ну, тогда пойдемте посмотрим комнату, — совсем уж непоследовательно заключил Холмс и вошел в дом.
Грегсон, удивленно подняв брови, поспешил за ним.
Небольшой коридор с давно не метенным дощатым полом вел в кухню и другие службы. Справа и слева были две двери. Одну из них, видимо, давно не открывали; другая вела в столовую, где и было совершено загадочное убийство. Холмс вошел в столовую, я последовал за ним с тем гнетущим чувством, которое вселяет в нас присутствие смерти.
Большая квадратная комната казалась еще больше оттого, что в ней не было никакой мебели. Яркие безвкусные обои были покрыты пятнами плесени, а кое-где отстали и свисали лохмотьями, обнажая желтую штукатурку. Прямо против двери стоял аляповатый камин с полкой, отделанной под белый мрамор, на краю которой был прилеплен огарок красной восковой свечки. В неверном тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязные стекла единственного окна, все вокруг казалось мертвенно-серым, чему немало способствовал толстый слой пыли, покрывавший весь пол.
Все эти подробности я заметил уже после. В первые минуты я смотрел только на одинокую страшную фигуру, распростертую на голых досках пола, на пустые, незрячие глаза, устремленные в потолок. Это был человек лет сорока трех-четырех, среднего роста, широкоплечий, с жесткими, кудрявыми черными волосами и коротенькой, торчащей вверх бородкой. На нем был сюртук и жилет из плотного сукна, светлые брюки и рубашка безукоризненной белизны. Рядом валялся вылощенный цилиндр. Руки убитого были раскинуты в стороны, пальцы сжаты в кулаки, ноги скрючены, словно в мучительной агонии. На лице застыло выражение ужаса и, как мне показалось, ненависти — такого выражения я никогда еще не видел на человеческом лице. Страшная, злобная гримаса, низкий лоб, приплюснутый нос и выступающая вперед челюсть придавали мертвому сходство с гориллой, которое еще больше усиливала его неестественная поза. Я видел смерть в разных ее видах, но никогда еще она не казалась мне такой страшной, как сейчас, в этой полутемной мрачной комнате близ одной из главных магистралей лондонского предместья.
Щуплый, похожий на хорька Лестрейд стоял у двери. Он поздоровался с Холмсом и со мной.
— Этот случай наделает много шуму, сэр, — заметил он. — Такое мне еще не встречалось, а ведь я человек бывалый.
— И нет никакого ключа к этой тайне, — сказал Грегсон.
— Никакого, — подхватил Лестрейд.
Шерлок Холмс подошел к трупу и, опустившись на колени, принялся тщательно разглядывать его.
— Вы уверены, что на нем нет раны? — спросил он, указывая на брызги крови вокруг тела.
— Безусловно! — ответили оба.
— Значит, это кровь кого-то другого — вероятно, убийцы, если тут было убийство. Это мне напоминает обстоятельства смерти Ван Янсена в Утрехте в тысяча восемьсот тридцать четвертом году. Помните это дело, Грегсон?
