— Четверть часа, — сказал он, — только четверть часа из двадцати четырех. Дольше он один не бывает. А эти четверть часа он ни за что не уступит, и не без причины.
— А именно? — заинтересовался посетитель. Уилтон, секретарь, смотрел все так же внимательно, но губы его сурово сжались.
— Коптская Чаша, — сказал он. — Вы, может быть, забыли о Коптской Чаше, но он никогда о ней не забывает, и ни о чем вообще. Он никому из нас не доверяет ее. Она заперта где-то там, в комнате, он один может ее достать и достает только тогда, когда никого нет рядом. Вот и приходится эти четверть часа рисковать, пока он любуется ею. Больше он ничем на свете не любуется. Впрочем, риска, в сущности, нет. Я сам устроил тут мышеловку, в которую и черт не заберется, во всяком случае — не выберется. Если бы этот проклятый Рок нанес нам визит, ему пришлось бы остаться к обеду! Четверть часа я сижу здесь, но если я услышу выстрел или шум борьбы — я нажимаю кнопку, электрический ток охватывает стену сада, и всякий, кто вздумает перебраться через нее, обречен на смерть. Да выстрела и быть не может: единственный вход — вот этот, а единственное окно, у которого он сидит, — на самом верху башни. Стены отвесные, скользкие, как смазанный маслом шест. Конечно, мы все здесь вооружены. Если бы Рок явился сюда, он бы не выбрался живым.
Браун, моргая, смотрел на ковер и думал. Вдруг он сказал, может быть, в шутку:
— Надеюсь, вы не обидитесь? Мне только что пришло в голову… Это про вас…
— Про меня? — переспросил Уилтон. — Что же именно?
— Мне кажется, — ответил Браун, — вы человек одержимый и ваша цель — не столько спасти Мертона, сколько поймать Рока.
Уилтон едва заметно вздрогнул, не отрывая глаз от собеседника; затем сурово сжатый рот мало-помалу расплылся в странной улыбке.
— Как вы… Почему вы так подумали? — спросил он.
— Вы сказали, что, если услышите выстрел, вы тотчас же пустите ток и отрежете путь врагу, — объяснил священник. — А не пришло вам в голову, что выстрел может убить вашего патрона раньше, чем ток убьет убийцу? Я не хочу сказать, что вы не станете защищать мистера Мертона, но это у вас как-то на втором плане. Охрана здесь самая тщательная — вы, кажется, все продумали. Но по всему видно: вы больше хотите поймать убийцу, чем спасти жертву.
— Отец Браун, — сказал секретарь своим обычным спокойным тоном, — вы очень наблюдательны, но в вас есть не только это. От вас ничего не хочется скрывать. Надо мною уже подшучивают, называют маньяком за то, что я гоняюсь за ним. Возможно, что я и маньяк. Но открою вам то, чего никто не знает: мое полное имя — Джон Уилтон Гордер.
Отец Браун кивнул, будто это ему все разъяснило, но тот продолжал:
— Человек, который назвался Роком, убил моего отца и моего дядю, разорил мою мать. Когда Мертону понадобился секретарь, я пошел к нему. Я считал: где Чаша, там рано или поздно будет и преступник. Я не знал, кто он; надо было выждать. Мертону же я хотел служить верой и правдой.
— Понимаю, — мягко сказал Браун, — а кстати, не пора ли нам пройти к нему?
— Да, да! — отозвался Уилтон, будто внезапно очнувшись, и священник решил, что жажда мести снова охватила его. — Войдите, непременно войдите.
Отец Браун направился во вторую комнату. Никто не приветствовал его; не раздалось ни звука; и через несколько секунд он снова появился в дверях.
В тот же миг шевельнулся немой телохранитель у дверей, будто ожил шкаф или стол. Казалось, сама поза Брауна дала ему сигнал: священник стоял спиной к открытой двери, свет падал сзади и лицо оставалось в тени.
— Я думаю, надо нажать ту кнопку, — сказал священник и вздохнул.
Уилтон точно очнулся от сурового раздумья и дернулся вперед.
— Выстрела не было! — крикнул он.
— Как вам сказать… — произнес отец Браун. — Смотря что вы называете выстрелом.
Уилтон пробежал мимо него, и они оба ворвались во вторую комнату — сравнительно небольшую, просто, но изящно обставленную. Прямо против дверей было открытое окно, выходившее в сторону сада и долины. У самого окна стояли кресло и столик. Казалось, в те короткие минуты, когда он разрешал себе роскошь одиночества, пленник хотел как можно больше насладиться светом и воздухом.
На маленьком столике у окна стояла Коптская Чаша — хозяин, видимо, хотел полюбоваться ею в самом выгодном освещении. На нее стоило посмотреть — в белом свете дня камни вспыхивали разноцветным пламенем, как драгоценности святого Грааля[119]. Да, на нее стоило посмотреть. Но Брандер Мертон не смотрел на нее: он откинулся головой на спинку кресла, белая грива свесилась вниз, клинышек седой бородки вскинулся вверх, а в горле торчала длинная темная стрела с красными перьями на конце.
— Бесшумный выстрел, — вполголоса сказал Браун. — только что думал о новых изобретениях. А это изобретение совсем старое и совсем бесшумное. — И прибавил, помолчав: — Боюсь, он умер!.. Что вы хотите делать?
Сильно побледневший секретарь овладел собой и, видимо, принял решение.
— Да, я нажму кнопку, — сказал он. — А не поможет — что ж, я решил преследовать Рока, пока не найду его, хотя бы на краю света.
— Как бы не пострадали наши друзья… — заметил Браун. — Они не могли уйти далеко. Вы бы лучше окликнули их.
— Эта компания знает все устройство, — успокоил его Уилтон. — Никто из них не вздумает перелезать через стену, разве что очень заторопится.
Отец Браун подошел к окну, через которое, очевидно, влетела стрела, и выглянул наружу. Плоский цветник лежал далеко внизу, словно раскрашенная нежными тонами карта мира. Видно было так далеко, и вокруг было так пустынно, а башня вытянулась так высоко в небо, что Брауну вдруг вспомнилась странная фраза.
— «Гром с ясного неба…» — прошептал он. — Кто это говорил: «гром с ясного неба…», «упало прямо с неба…»? Взгляните, как все далеко. Непонятно, как могла залететь сюда стрела, если она не с неба…
Уилтон вернулся, но молчал, и священник как будто рассуждал сам с собой:
— Поневоле вспомнишь авиацию. Надо потолковать с Уэном… об аэропланах.
— Они тут часто кружат, — сказал секретарь.
— Оружие либо очень новое, либо очень старое, — говорил Браун. — Кое-что по этому поводу знает, должно быть, дядюшка. Надо расспросить его о стрелах. Похоже на индейскую стрелу. Не знаю, откуда бы мог пустить ее индеец. Кстати, помните, что рассказывал старик? Я еще сказал, что тут есть мораль.
— Как же! — с готовностью отозвался Уилтон. — Краснокожий может попасть с большего расстояния, чем думают, — вот вам и мораль! Здесь и сравнивать нелепо.
