В только что созданном колхозе в одну ночь пали семь лошадей и одиннадцать коров. Старший пастух и конюх исчезли. Впрочем, ненадолго. В уголке дела тоже: «Арестантское».
Стальным ломом кто-то разнес на куски все оборудование еще одного маслозавода… Очень бы хотелось украсить игоревской пометкой правый уголок «дела», но пока что там мой синий карандаш: «Розыск».
Пять «дел» о поджогах изб сельсоветчиков и активистов из бедноты. Остались люди без крова, и мало толку, что в окружном домзаке коротают свои последние дни семеро поджигателей.
Сколько их еще по районам!
Поздно ночью снова пришел ко мне Лыков и снова попросил:
– Есть чего-нибудь пожевать? Худо холостяку... Ну, какие у тебя новости?
– Скверные. Сплошь контрреволюционные преступления... У меня такое впечатление, что мы накануне большой стычки...
– Восстание, думаешь?
– Да! Думаю.
– Чепуха! Восстание – явление массовое. А масса с нами.
– Как московские дела, товарищ секретарь?
– Левые сфабриковали новую «программу»: «Сплошная коллективизация в кратчайший срок». На местах кое-где слушают и портят все дело... Вчера выгнал в край одного пижона. Приехал с мандатом округа. Апломб, портфель, золотые часы, два никелированных револьвера – и вел себя, как завоеватель... Александр Македонский! К сожалению, в двух деревнях успел напустить тумана. Такое молол, что и не поймешь, где Троцкий, где Бухарин, где Рыков! «Кто не пойдет в колхоз – враг советской власти». Понимаешь? И так атмосфера – как в топке крейсера! «Кулака, – заявил, – надо определять не по числу скота и не по наличию батраков, хотя бы и укрытых от учета, а по психике...» Психолог нашелся!
– Ну и что с ним?
– Что! Дали мы, конечно, отпор. Отобрали партбилет – с восемнадцатого года, сукин кот! Дьяконов его обезоружил и предложил в трехчасовой срок убраться из района. Послали письмо в краевой комитет... Уехал... А где гарантия, что покается и в другой район не пошлют? Они каяться умеют! Ну, пойдем!
– Опять «пойдем»? Ведь третий час ночи!
– Вот, вот, самое время... К пяти часам в район выедут четыре партгруппы.
– Да в чем дело?
– Увидишь и услышишь… У меня нарочный из Покровки сидит.
В райкоме дым столбом от папирос и цигарок... Кабинет Лыкова и приемная забиты вооруженными коммунистами, комсомольцами. Есть и беспартийные – из районного актива…
Нарочный из Покровки – член сельсовета – рассказывает: вчера, около полудня, на улице возле школы, где проходило общее собрание села, появились двое конников, одетых в крестьянское платье. Спешились и вошли в школу. Один из приезжих – высокий и горбоносый – подойдя к окружному уполномоченному по коллективизации, спросил:
– Городской?
– Да, я из города. А в чем дело, товарищ?
– Рабочий, служащий?
– Деповской я. Машинист паровозный. А вы кто?
– Сейчас узнаешь. Коммунист?
– Да, член партии.
Ударил двойной грохот наганов приезжих. Падая на пол, уполномоченный так и не услышал последующих слов горбоносого.
– Здорово, мужики! Я – Огоньков, командующий крестьянской армией! Я – за советы без коммунистов! Не бойтесь – крестьян я не трогаю, а коммунистов, что натравливают вас друг на друга, бью беспощадно! Не расходитесь: сейчас будет производиться выдача денег...
Второй бандит вывернул из торбы кучу денежных знаков и стал без разбора оделять крестьян…
В просторном школьном дворе расположился вооруженный отряд, человек с полсотни... С крестьянами, окружившими конников, бандиты были вежливы и обходительны. Тарахтели два бубна, в кругу плясали...
Огоньков, выйдя на крыльцо школы, держал еще одну краткую речь.
– Пробуду у вас недолго. Ничего нам не носите – у нас есть все. Объявляю прием в крестьянскую армию! Кто захочет послужить общему делу в борьбе против насильников, милости прошу! Принимаю со всяким оружием!
Банда пробыла в селе около двух часов и ушла, прихватив с собой шесть новых «добровольцев» – кулаков.
И вот райвоенком зачитывает списки боевых партгрупп:
–...командир группы – красный партизан Евтихиев... Четвертая группа... командир – красный партизан Иван Николаев! Задача: найти банду и уничтожить. Всем ясно? Сейчас идите в раймилицию. Там подготовлен транспорт и верховые кони. Штаб – в РИКе, связь держать телефоном и нарочными…
Дьяконов подошел ко мне:
– Помнишь, что я говорил? Вот тебе и Огоньков. Ты куда сейчас?
– Собираться надо в район по делу о последнем поджоге.
Но в этот день выехать не удалось. Выбрались мы с Игорем лишь на следующее утро. Ехали шагом в волнах тумана, поднявшегося с ближних озер и стлавшегося по низу, вдоль большака. Вокруг царила та рассветная тишина, после которой первые звуки пробуждающейся природы всегда воспринимаются особенно остро.
Через полчаса приглушенные туманной дымкой мягкие переливы золотистых, пурпурных и зеленоватых тонов восхода сменились алым, красный солнечный диск пополз вверх и все вокруг ожило птичьими голосами...
– Хороший день будет, – задумчиво произнес Игорь. – Эх, так и не пришлось нам пострелять эту осень!
– Если небо красно к вечеру – моряку бояться нечего. Если красно поутру – моряку не по нутру. К ночи жди непогоду...
– Вы бы, все же, маузер приготовили... Давно он у вас?
– С Гражданской войны... Только употребляется в «особо торжественных» случаях.
Я прищелкнул маузер к деревянной колодке – прикладу – и накрыл просторным плащом. Игорь смотрел на пистолет восхищенно. Игорь очень любил оружие.
– Как-нибудь дадите пострелять?
– Как-нибудь дам... Ну, погоняй, Игорек!
Дорога была пустынной.
Высокие травы в этом году не были скошены, и в воздухе еще плыл слабый аромат цветов, вперемешку с запахом тинисто-озерной прели...
Я стал думать о предстоящей работе. В Ракитино с провокационной целью подожгли местную церковь. Поджигателей успели захватить, пожар залили. Мне предстояло теперь разоблачить вдохновителей и внести успокоение в разгоряченную и взбудораженную деревню, наполовину состоящую из неграмотных, отравленных религиозным дурманом людей.
Накормив лошадь в полдень, мы двинулись дальше, надеясь к вечеру добраться до Ракитина.
Но судьба сулила иное.
С трех часов дня небо затянули тучи, полил дождь. Карька еле волочил ноги и стал засекаться.
Темнота застала нас верстах в семи от Ракитина, неподалеку от небольшого хуторка немцев-колонистов, расположенного в лесу, на перепутье трех дорог. Я знал, что скоро будет речка с мостиком, ехал уверенно.
И тут произошло несчастье. Конь, ступив в темноте на слабое сооружение из бревешек и жердей, провалился передней ногой сквозь щель мостового настила, пошатнулся и с пронзительным ржаньем, ломая оглобли, рухнул вниз, увлекая с собой ходок. Нам посчастливилось выпрыгнуть.
Дождь все лил... Извлечь коня и повозку из илистой жижи вдвоем оказалось не по силам. Увязая в тине по колено, мы распрягли лошадь, но поднять Карьку так и не смогли. Только выбились из сил и вывалялись в тине...
Сквозь деревья мигали светляки окон...
– Забирай портфель, Игорь! Пойдем просить помощи к немцам. Не ушибся?
– Нет... Устал, очень...
Мы дохлюпали до середины поселка, не встретив ни души, и остановились очистить пудовую грязь с сапог у какого-то пятистенника, погруженного во тьму. Ставни были закрыты наглухо, и лишь тонкие полоски света просачивались на улицу. Из дома слышались гармошка и нестройное, пьяное пение...
– Гулянка, – сказал Игорь. – Ничего не получится.
В этот момент хлопнула дверь, с крыльца во двор спустились двое с фонарем, и желтое пятно света поплыло к нам. Ворота были раскрыты настежь. Кто-то невидимый, уже на улице, спросил:
– Котора шинкаркина изба-то?
– Вон, на перекося отсель – белена хата... Через улку – всего и ходу, – ответил второй, странно знакомый голос.
– Да-кось хвонарь! Темень, зги не видать, туды ее в погоду!
