колясочку, у нас не было кровати, только коляска. Он спал там и гулял в ней же. Он спал так сладко впервые за несколько дней, ему становилось лучше. — Женщина закрыла глаза и будто исчезла в своем прошлом. — И я пошла в магазин. Надо было купить хоть немного еды, я несколько дней никуда не выходила из-за Мишиной болезни, и у нас был пустой холодильник. Олег, он… выпил две или три бутылки пива. Но не спал, лежал на диване, смотрел телевизор. Я сказала, я обещала ему, что успею вернуться до того, как Миша проснется. Потому что ему не нравилось, очень не нравилось, когда малыш плакал. Олег всегда кричал на меня, если Миша долго кричал. И я укачивала его постоянно ночью и днем. Все время качала, качала, тогда он переставал кричать. Врач мне говорила, что так нельзя, что я его приучила к рукам. Но мне приходилось его качать, потому что Олег ужасно злился, Миша ему мешал спать. Поэтому я устала, мне хотелось просто побыть одной. Я уложила сына и пошла в магазин, там купила хлеб, что-то еще. Уже не помню. И там были детские шапочки. Такие крохотные… И очень милые. Я купила Мише, она ему большевата, но к зиме была бы как раз, наверное. Не очень хорошо знаю, как быстро растут дети. У меня их не было, очень долго не было. Миша… он стал неожиданностью, не знала даже, что я смогу…
Ксения улыбнулась и прижала к щеке шапочку:
— Я была так счастлива. До сих пор счастлива, когда думаю о сыне. Он — смысл моей жизни. Даже сейчас, я живу теперь, чтобы о нем была память. Если меня не станет, то все забудут, что он был. А так я каждый день вспоминаю о нем.
Лицо ее застыло, губы скривились от боли:
— Когда я вернулась из магазина, моя жизнь закончилась. Меня встретил Олег, он плакал. Сказал, что Миша проснулся и закричал. Он хотел укачать его, как это делаю я, но не удержал в руках. Миша вывернулся и выскользнул у него из рук. Олег испугался и положил его обратно в коляску. Мой мальчик… он умер не сразу… — Голос женщины становился все тише и тише. — Скорая повезла его в больницу. Там врачи нам сказали, что вызовут полицию. Это обязательно. Олег, он… встал на колени, просил, умолял сказать, что это я уронила ребенка. Потому что у него уже были проблемы с законом, и он боялся, что его посадят. Мне было его жалко… Не хотела, чтобы Миша рос без отца, и согласилась. Сказала, что я была дома и уронила ребенка, когда мыла. Потом меня арестовали, потому что Миша, мой малыш, он… умер.
Женщина сгорбилась на стуле, скрутилась в узел, руки ее сплелись в дрожащий комок:
— Адвокат мне объяснил, что меня обвиняют в предумышленном убийстве. Я не понимала, долго не понимала, о чем он говорит, потому что работаю кассиром. Я не юрист и не знаю, в чем разница. Никогда с таким не сталкивалась. Он долго объяснял мне, что все улики указывают — я убила Мишу не случайно. Это говорит экспертиза, на нем были следы ударов. Его с силой швырнули на пол. Я пыталась объяснить всем, даже рассказала правду. Только никто мне уже не верил, Олег… он стал свидетелем. Говорил, у меня была истерика, будто я сошла с ума от усталости и возненавидела моего малыша. Я узнала об этом только на суде, он рассказал там, глядя на меня, что своими глазами видел, как я била ребенка и наказывала за крик. А потом кинула Мишу на пол. — Ксения неожиданно подняла голову и почти выкрикнула то, что давно давило изнутри. — Но это неправда! Я пыталась их убедить! Это сделал он. Мой муж, Олег. Он все еще мой муж, мы так и не подали на развод. Он убил нашего ребенка…
Во взгляде женщины было столько боли:
— Вы верите мне? — Она всматривалась в лицо мужчины перед ней. Лет сорока, правильные черты лица. Ни улыбки, ни злобы, только печальный взгляд и… кивок — да, я вам верю.
От этого простого жеста ей стало легче, как будто вдруг исчез тяжелый камень, который давил на нее столько лет.
— Олег убил моего Мишу, а я за это убила его. — Она призналась легко, без запинки. — Как же легко говорить правду.
На суде я кричала, что это все неправда, потом тоже пыталась всем объяснить. Только всем было все равно, мне никто не верил. Они называли меня убийцей и грозили, что отправят в психушку, если я не перестану кричать.
Руки гладили и гладили яркую шапочку, от этого движения, от шороха упаковки у нее в душе как будто что-то вспыхивало. Давно забытое, спрятанное далеко — живое, когда-то похороненное под предательством и разочарованием в людях.
От этих прикосновений становилось легче, можно было говорить, потому что невидимые пальцы, которые впивались в горло столько лет, разжались. И она говорила без остановки:
— Я хотела памятник для Миши. Мне вдруг стало все равно, даже если выйду, сына же нет больше. Мне не для чего возвращаться домой. Поэтому я замолчала, чтобы не попасть в сумасшедший дом. Решила, что главное — это памятник на могилу Мишеньке. Из психушки я не смогла бы звонить и писать, а из тюрьмы можно. Я решила остаться на зоне. Я писала Олегу, просила все организовать, высылала ему деньги, что получалось заработать в тюрьме… но он не отвечал. И я не знала, что делать. Я же совсем одна, родни нет, подруги разбежались после такого. Да я и не помнила ни их номеров, ни адресов. У меня как-то с головой после Мишиной смерти стало плохо, с трудом могла вспомнить соседей…
Через два года девчонки в тюрьме помогли.
Ксения задрала вдруг кофту и показала бок в мелких шрамах:
— Сначала меня сильно били. Знаете, там ненавидят таких, как я. Долго не верили про мужа, что ребенка убил он. Думали, я вру, за это били еще больнее. Потом, через два года, все-таки получилось объяснить, доказать. И они мне помогли, девчата на зоне. Особенно одна, Светлана. Там ведь тоже бывают хорошие. Не все, конечно, но добрых больше, чем плохих. Они помогли мне, послали кого-то, чтобы поговорить с мужем. Правда, разговаривать он ни с кем не захотел. Зато я узнала, что он вскрывает мои письма у почтового ящика и выбрасывает их сразу, только
