– Вчерашнее не гнетет? – поинтересовался Лаврик.
– Да как-то о нем и не думается…
– Вот в этом и заключается достоинство похмелья, – наставительно поднял палец Лаврик. – Организм бросает все силы на борьбу с ним, клятым, а все остальное уже как-то и не волнует… Что это Фаина приходила ни свет ни заря?
Вера бледно улыбнулась:
– Спешила сообщить, чтобы я не беспокоилась, по милициям и скорым не бегала. Только что ей позвонил дражайший супруг, пьяный, она говорит, вдребезину. Велел мне передать, чтобы я его не искала, а развлекалась, как угодно, – она опустила глаза. – Тетя Фая повторять не стала, сказала только, что он всякую похабщину нес… А сам он, изволите видеть, нашел приют в уютном месте, где ему хорошо. Потом трубку перехватила пьянющая девка, хохотала и говорила, что Вадику тут и правда хорошо, лучше, чем с женой… – тут она тоже матом… и сказала: мол, он у нее погостит, пока не надоест.
И трубку бросили… Ну вот, хоть какая-то определенность… Об одном теперь гадать – когда припрется…
– Припрется рано или поздно, – сказал Лаврик. – Денег у него с собой много?
– Рублей сто.
– Ну, тут одно из двух, – сказал Лаврик. – Если он, пардон, воспользовался платными услугами, то денег у него не останется очень быстро, и будет выставлен. Если услуги бесплатные, из разряда скоротечного курортного романа, тоже не особенно долго засидится. Вернется, куда денется… – он заговорил серьезнее: – Верочка, я уж дам житейский совет… Сам я человек холостой, но у знакомых семейных со всякими коллизиями сталкивался… Совет такой: первой не нападайте, а обороняйтесь в меру. Простите уж за откровенность, вы с ним оба не без греха… и это, как ни странно, хорошо. Потому что такие вот ситуации, когда обе стороны виноваты, гасятся быстрее и легче, чем если бы виноват был кто-то один… Может, вам домой уехать? Все равно нормального отдыха уже не получится, да и осталось его дней восемь…
– Билетов не достать, – сказала Вера грустно. – Самый сезон, причем к концу идет, все как раз уезжают…
– Попросим дядю Гошу, поможет. У него тут весь город в друзьях и знакомых.
– Нет уж! – решительно сказала раскрасневшаяся Вера. – Не буду я сбегать. Отпуск догуляю до упора. С пляжа не вылезу, к дяде Сандро съезжу. Без него.
Лаврик осторожно спросил:
– А не получится так, что нам потом придется вас разнимать? Вернее, его оттаскивать?
– Да нет, – сказала Вера. – Есть у него положительная черта: даже пьяный, рук не распускает. Ссорились пару раз… Словес – да, будет выше крыши, и самых матерных. А вот драться точно не полезет.
– Ну, вам виднее, – сказал Лаврик. – Еще стаканчик?
– Нет, спасибо, мне достаточно… Ребята, вы фотографии сожгли?
– Еще вчера ночью, как и собирались, – не моргнув глазом, солгал Лаврик.
– Спасибо… Ну, я пойду…
Она встала и вышла ничуть не шаткой походкой.
– Ну вот, – сказал Мазур. – Зря ребята вчера по городу болтались, да и сегодня…
– Кто ж знал… – сказал Лаврик.
И вдруг, как с ним не раз случалось, моментально переменился: движения стали экономными, резкими, с лица исчезла беззаботность. Он присел на корточки, порылся в своей сумке и извлек муровское удостоверение. Подбросил его на ладони, пропел, не стараясь подражать хрипоте барда:
Побудьте день вы в милицейской шкуре,
вам жизнь покажется наоборот.
Давайте выпьем за тех, кто в МУРе,
за тех, кто в МУРе, никто не пьет…[11]
– Кирилл, доставай свое. Пойдем смотреть жизнь наоборот. Проще говоря, самое время потолковать по душам с милой тетей Фаей, она же – Фиона. Расклад такой: тебе про нее практически ничего не известно – кроме того, что она змея подколодная. Я тебе буду рассказывать ее жизненный путь, а ты можешь иногда подкидывать реплики, вообще работать доктором Ватсоном. Так оно гораздо выгоднее с точки зрения психологии – когда я ее биографию излагаю не ей самой, а своему напарнику, а ее в упор не вижу… Пошли?
Мазур вышел следом за ним. Покосился на Лаврика – лицо у того стало собранным, жестким, даже хищным. Это было давно знакомо – Лаврик-На-Тропе-Войны. Но не было никаких сомнений, что в дом к Фаине он войдет совершенно другим, с милой улыбкой, хоть ангела на икону с него пиши…
Лаврик шагал неторопливо, мурлыча под нос:
– Аванти пополо, де ля рискосса!
бандьера росса, бандьера росса![12]
Постучался, и они, услышав позволение войти, вошли. Хозяйственная тетя Фая появилась из кухни, вытирая руки о фартук, спросила со своей всегдашней обаятельной улыбкой:
– Ребята, не за вином ли? Мне не жалко, но рано еще совсем… Отпуск отпуском, а все равно…
– Да нет, – сказал Лаврик, как и ожидал Мазур, улыбаясь не менее обаятельным образом. – Мне бы позвонить…
– Конечно, Костенька. Ты ж знаешь, где телефон…
Лаврик вошел в гостиную, снял трубку, накрутил номер, показавшийся Мазуру короче обычного городского:
– Я это. Ну как? Совсем? Ладушки…
Положил трубку и, уставясь на тетю Фаю уже не так обаятельно, сказал с расстановкой:
– Ребус какой-то получается, тетя Фая. Вы сейчас Вере говорили, что ее загулявший муженек звонил… Только как такое могло быть, если сегодня ни вам никто не звонил, ни вы – никому?
Ее улыбка стала самую чуточку тусклее:
– А с чего ты это взял, Костенька?
Лаврик безмятежно сказал:
– Да с того примитивного факта, синьорина Фиона, что ваш телефон третий день на подслушке.
Он достал удостоверение, сначала подержал, чтобы она успела все прочитать, потом раскрыл и тоже подержал в таком виде достаточно долго.
Послал Мазуру выразительный взгляд, и тот проделал те же манипуляции со своей красной книжечкой. Лаврик сказал доверительно:
– По правде говоря, синьорина Фиона, у нас и другие удостоверения есть, потяжелее, но мы только эти взяли, чтобы лишний раз народ не пугать. Тихо тут, благостно… Ну что, сядем рядком и поговорим ладком?
Он первым уселся в кресло, кивнул Мазуру на другое. Тетя Фая так и стояла посреди гостиной. Ее лицо не исказилось никакими такими гримасами, какие любят описывать авторы скверных детективов – всего-навсего улыбка исчезла с лица, в глазах появилось что-то новое, жесткое. Мазур присмотрелся к ней внимательно: она выглядела моложе своих лет, ничуть не расплылась, в темных некрашеных волосах ни единой седой ниточки. Вполне привлекательная, хорошо сохранившаяся в свои пятьдесят шесть женщина, если бы надумала вдруг выйти замуж за кого-то близкого возрастом, то явно не для того, чтобы разговоры разговаривать. А уж в двадцать два – он прекрасно помнил фотографию из личного дела – и вовсе была красотка.
– Костя… – начала она.
Лаврик бесцеремонно прервал:
– Милая вы наша Фаина-Фиона, помолчите пока, идет? Возмущаться что-то не пытаетесь, права не качаете… Это понятно. Хотите знать, что мне известно. Да ради Бога… – он открыл свою тощую папочку, извлек оттуда несколько фотокопий документов большого формата с подколотым к каждому скрепочной машинописным листом русского перевода, показал ей: – По-моему, достаточно мне известно, а? Тут и личное дело, и подписка, и заявление с просьбой принять в партию… ну, конечно, не в ВКП(6), а в ту, что называлась Партито Национале Фашиста[13]. Может и приняли бы, но тут из Крыма и немцам, и вашим хозяевам драпать пришлось. Вы посидите пока, помолчите, спешить нам некуда. Мой напарник вашу историю знает в самых общих чертах – бумаги только что подошли, прочитать не успел, так что я уж ему изложу кратенько, чьим он гостеприимством пользовался и чье винцо попивал.
Подчеркнуто не обращая на нее больше внимания, он повернулся к Мазуру.
– Хозяюшка наша – человек интересной судьбы. Родилась в двадцатом, в Неаполе, при крещении получила имя Фиона, а фамилию носила родительскую: Дзанатти. До пяти лет Фионой Дзанатти и прожила. А потом… Папа у нее был коммунист, настоящий, правильный. В двадцать пятом стало известно, что его арестуют в скором времени – и местная ячейка успела ему с семейством устроить выезд в СССР. Здесь всем троим, как тогда водилось, имена-фамилии поменяли на русские. И в школу она пошла уже как Фаина Домбазова. Русский выучила хорошо – ну, пять лет, многое усваивается влет, вокруг только на русском и говорят. Правда, папа постарался, чтобы она не забывала и итальянский – он же рассчитывал когда-нибудь в Италию вернуться. А был он неплохой инженер. И в двадцать девятом, когда началась индустриализация, его направили в Донбасс. Так наша Фаечка и росла – пионерка, комсомолка, отличница. После школы закончила техникум – техникумы тогда были солидные, с четырехлетним обучением. Выучилась на техника-метеоролога. Распределили в Крым. Там она в оккупацию и попала… родители, кстати, погибли при бомбежке. Хорошие были люди, настоящие коммунисты, в кого только доченька удалась… Сказать что-то хотите?
