— Встать! Смирно! — скомандовал Овчаренко, только теперь заметивший нас.
— Вольно, товарищи. Продолжайте заниматься своими делами.
Нам уступили места, и мы сели послушать. Интересно было, чем кончится эта история.
— Разрешите продолжать, — обратился к нам Овчаренко.
— Сказано — сделано, — продолжал он, получив наше разрешение. — Не успел Гриша Величко войти в реку, как, откуда ни возьмись, появились «мессеры», и начали они обстреливать, но не нас, а танкистов, стоявших в другом перелеске. Одна очередь прострочила по воде, прямо у Гриши перед самым носом. Все, конечно, продолжают купаться, а Гриша повернулся налево кругом да галопом в расположение подразделения.
Величко отбросил шинель и теперь, сидя на нарах, с мольбою посматривал на сержанта. Много бы отдал он за то, чтобы сержант прекратил этот неприятный разговор. Но Овчаренко, словно и не замечая его, с невозмутимым видом продолжал:
— Гриша знал, что там в предвидении такого неприятного случая заблаговременно были вырыты щели. По свидетельству очевидцев, скорость, которую развил Величко, равна была приблизительно двадцати километрам в час. Прибыв таким способом в расположение роты, он бросился в первую, подвернувшуюся ему под ноги щель. А из щели этой раздался такой крик, что у меня мороз по коже пробежал, хотя я и не робкого десятка. Кричала наша гостья, начальник машины-парилки, особа лет сорока. Она решила, что в нее прямым попаданием угодила авиабомба. Бедная женщина издала «предсмертный» крик.
Оглушенный раздавшимся под ним визгом, а также треском зениток и разрывом небольших бомб, действительно сбрасываемых «мессерами», обалдевший Гриша выскочил из щели, словно цирковой прыгун. А оттуда все еще раздавались вопли пострадавшей. Величко бросился в соседнюю щель и плашмя рухнул на дно. Но здесь произошло явление еще более страшное, совсем чуть не лишившее Гришу рассудка.
Оказывается, там опасались от налета не одна, а несколько девушек.
Что только творилось тогда — одному богу известно. Люди видели, как из свежее отрытого окопчика выброшено было голое тело, которое, мелькая среди кустов, быстро скрылось в неизвестном направлении.
Дружные взрывы хохота прервали рассказчика. Подождав, пока слушатели приутихли, Овчаренко серьезно продолжал:
— Через час нашего голого рыцаря, всего окровавленного, доставили в медсанбат. Угодил он по своей собственной вине, из-за паникерства, под фашистский огонь. Пуля всегда таких людей любит — это не секрет для нашего брата-солдата. А какая отсюда мораль, — всем ясно. Будешь дрожать за свою шкуру — себя не спасешь и товарищей насмешишь. Настоящий наш солдат врага будет бить и сам останется жить. Хвалить его будут, орденами и медалями награждать, и девушки от него не станут шарахаться.
Автоматчики смеялись. Величко сидел красный, как бурак, и вытирал пот с лица.
— Хороший у нас народ, — любовно посматривая на своих десантников, сказал Найденов.
Ребята были молодые, здоровые. Таких не испугаешь никакими трудностями и опасностями. Они быстро приспосабливаются к окружающей обстановке и везде чувствуют себя как дома. Даже в сыром и холодном окопе под дождем и под пулями неприятеля они не падают духом.
Поговорив здесь с бойцами, мы отправились в другие землянки и везде слышали то шутки и смех молодежи, то серьезные житейские разговоры «старичков», вспоминавших об оставленной, казалось, такой далекой и в то же время близкой, довоенной жизни в родных краях, жизни в кругу дорогих и близких людей.
Я был очень доволен приданными автоматчиками. С такими людьми можно было идти хоть на край света.
Двух автоматчиков Найденов отправил проводить меня. Когда мы по пояс в снегу добрались, наконец, до места, танкисты уже отдыхали. Закиров хлопотал у печки, напевая себе под нос что-то заунывное. Увидев меня, он обрадовался.
— А, товарищ командир! Садись кушать. Закир хороший пилов делал. Очень хороший пилов!
— Откуда ты взял рис, баранину? — строго спросил я его.
— Помпохоз хорош чиловек, сам дал. Говорит: на, Закир, продукт. Делай пилов командиру.
Рассказывая это, Закиров не смотрел мне в глаза. Опять он, небось, часа два ходил за помпохозом, добродушным, невоенного склада старичком, доказывая, что меня нужно кормить сейчас как следует и что он доложит замполиту, если не будет отпущено то, что требуется.
Несмотря на все уговоры Закирова, я отказался от вкусного блюда, снял полушубок и, укрывшись им с головой, лег спать. Закиров долго еще не ложился, ворча вполголоса о том, что у помпохоза продуктов две машины. Мало ему, что ли? Что станется от того, если будет меньше на один кусочек баранины? Наконец улегся и Закиров, крепко ругая помпохоза, заподозренного теперь в том, что он не вытерпел и пожаловался начальству.
Несмотря на усталость, я долго не мог уснуть. Ворочаясь с боку на бок, слышал, как в другом конце землянки кто-то непонятно и неестественно громко бормотал во сне. Почему-то казалось, что я забыл сделать что-то самое важное, а что именно — так и не мог вспомнить. Все ведь как будто шло хорошо, а беспокойство не оставляло меня. Еще и еще раз я продумал все до мельчайших подробностей. Хотелось ни в коем случае ничего не упустить, не оставить нерешенным, недоделанным. На моей ответственности не один десяток жизней молодых и здоровых людей, которым еще многое предстояло совершить в будущем. Что упущу я, то может сказаться на них. Мне по прямой обязанности, по воинскому долгу, по совести нельзя было упускать ничего. Подчиненные верят в своего командира, надеются на него, знают, что командир решит правильно, прикажет исполнять то, что действительно нужно, поэтому и делают свое дело безукоризненно и честно. Солдаты не только верят в знания и опыт своего командира, но и любят его, как отца, за то, что он заботится о них, дорожит их жизнью больше, чем своей собственной. Почетна, но трудна и ответственна обязанность командира, как начальника, воспитателя и как старшего товарища подчиненных.
Я поворочался еще немного и, наконец, уснул.
В девять часов утра прибыла машина с боеприпасами. Снарядов брали много. Их старались совать всюду, лишь бы только вращалась башня. Крышки металлических ящиков боеукладки мы сняли и грузили снаряды в переполненные ящики навалом. Помимо того, снаряды размещались еще и на корпусе танка, в специальных гнездах, где они плотно укреплялись при помощи особых застежек, наподобие полужесткого крепления лыж. Погрузили гранаты, пулеметные и автоматные диски, цинки с патронами, тол. В общем вооружились, как говорится, до зубов.
Беспокоился я лишь о том, что и этих снарядов может нам не хватить, а пополнить запас их там, в тылу врага, не удастся, так как снаряды фашистов к нашим пушкам не подходят.
Артиллеристы-техники осмотрели боеукладку, гранатные запалы и все прочее по своей части.
К двум часам дня подошли два бензозаправщика для дозаправки танков. Кроме основных баков, после небольшого спора решили взять и дополнительные, прикрепленные снаружи танка, по бортам. Брал я их неохотно. Возить на машине незащищенные жестяные баки с горючим было чрезвычайно рискованно. Ведь достаточно одной зажигательной пули — и машина превратится в пылающий факел. Однако могут сложиться такие обстоятельства, когда ни время, ни обстановка не позволят дозаправиться немецким горючим, поэтому дополнительные бачки все же решили взять.
В общем, после дня напряженной работы к девяти часам вечера машины и люди были в полной боевой готовности. Хотя в нашем распоряжении оставалось еще два дня, я доложил, что рота ждет приказаний.
Решением командира бригады срок выхода в рейд был перенесен на завтра. В шесть утра, пока еще не начало светать, мы должны были выйти на передний край для рекогносцировки, к месту, где группе предстояло прорывать оборону противника, откуда начинались действия нашего отряда.
За час перед тем как дать людям отдых, мы собрались в самой большой землянке на открытое партийное собрание. Народу было много, мест не хватало, поэтому некоторым товарищам пришлось забраться на нары, а другим толпиться в проходе и стоять в дверях. За столом президиума — замполит Кудряшов и парторг товарищ Стрельчук. Выждав, когда все голоса смолкли, Стрельчук открыл собрание и предоставил слово Кудряшову.
