Все четверо смотрели на новоприбывших, и Мазуру их глаза чрезвычайно не понравились: чересчур уж затравленные и пуганые взгляды, словно у бродячих собак, ежеминутно ожидающих пинка или камня. Он так и стоял посреди камеры, подыскивая слова и гадая, каким должен быть первый вопрос. Ольга тихонько примостилась рядом.
За его спиной стукнуло окошечко, раздался равнодушный бас караульного:
— Дневальный, зачитай новым распорядок.
Лысоватый толстяк живо скатился с нар, подбежал к Мазуру, остановился перед ним и, вытянув руки по швам, громко и внятно стал декламировать:
— Объясняю распорядок: в горнице четверо животных обоего пола, с вами — шесть. Друг с другом иначе, чем шепотом, разговаривать запрещается. Ходить по горнице, иначе как за получением пищи и посещением параши, запрещается. При посещении параши необходимо испросить разрешения у дневального в следующей форме: «Животное дневальный, разрешите посетить вашу парашу» и воспользоваться оною не раньше, чем получив от дневального разрешение уставной формы: «Животное гость, разрешаю посетить мою парашу». После отправления потребностей необходимо, встав лицом к параше и приняв стойку «смирно», поблагодарить ее в следующей форме: «Спасибо, госпожа параша, за ваши ценные услуги». В ночное время животные женского пола не вправе отказывать животным мужского пола в сексуальных услугах любого вида. После приема пищи необходимо вылизать миску языком до необходимого блеска. На вопросы господина караульного отвечать кратко, стоя навытяжку, с непременным добавлением в конце каждой фразы: «Господин караульный». За провинности назначаются замечания. После двух замечаний — пять ударов кнутом, после трех замечаний — карцер, после пяти — выставление «на гнус». Объяснения закончены, живо на нары!
И первым запрыгнул на прежнее место. На груди и плечах у него красовались синие татуировки самого блатного вида — но Мазуру в них почудилось нечто неправильное. То ли чересчур свежие, то ли чересчур много.
Выслушав всю эту фантасмагорию, Мазур в задумчивости постоял посреди камеры. Повернулся к Ольге, кивнул на нары:
— Полезли, что ли?
Толстяк сорвался с нар, подлетел к двери и заколотил в окошечко. Оно открылось:
— Ну, чего?
— Новым животным — по замечанию, господин караульный!
— Ладно, брысь, — снисходительно ответили снаружи, и окошко захлопнулось.
Толстяк в молниеносном темпе, задыхаясь и потея, вернулся на место. Мазур нехорошо покосился на него, дневальный тихонько отполз подальше. Остальные даже не смотрели на них, равнодушно лежа, уставясь в потолок, и эта их тупая покорность коров на пастбище Мазуру не нравилась сильнее всего. Впрочем, при проверке, жесткой обработке бывало всякое. Он по-прежнему цеплялся за эту версию — потому что, отказавшись от нее, пришлось бы строить вовсе уж жуткие допущения, абсолютно нечеловеческие. А этих допущений он подсознательно боялся — и вовсе не из-за себя. Самое скверное, что здесь была Ольга. Окажись он один, уверься он, что имеет дело вовсе не с родной спецслужбой, — давно бы уже впереди его все разбегалось, а позади все пылало и рыдало…
Итак, проверка. Но за что тут дают медали, а за что мигом начисляют штрафные очки, за какое именно поведение? Иначе, как методом проб и ошибок, не вычислишь. Пять ударов кнутом, в принципе, штука нестрашная…
Тесно прижавшись, Ольга прошептала ему на ухо:
— Что за бредятина? Посмотри, у них глаза какие… Так твои проверки и выглядят?
— Сиди пока и не рыпайся, — еще более тихим шепотом ответил Мазур. — Информации мало, малыш.
— Рукам неудобно…
— Это они давят на психику — для начала… Подожди, еще подергаемся. Курить хочешь?
— Ага…
Ни его, ни Ольгу не обыскивали — и в кармане тренировочных шаровар у Мазура лежала почти полная пачка «Опала» и почти полная одноразовая зажигалка. Он легко вытащил и то, и другое скованными руками. Потом пришлось потруднее, но он все же довольно быстро вытащил сигарету, сунул в рот Ольге, наклонившейся к его рукам, косясь через плечо, щелкнул зажигалкой. Сам подобрал губами с нар вытряхнутую из пачки сигарету, прикурил от Ольгиной. После нескольких затяжек жизнь показалась веселее.
Парочка в адидасовских костюмах и белобрысый в джинсах, видимо, оказались некурящими, не проявили никакого интереса — зато толстяк уставился молящим взглядом. Мазур был на него зол за неприкрытый стук караульному и потому притворился, будто ничего не замечает. Потом ему вдруг пришло в голову, что таким поведением он уподобляется нежданным сокамерникам, и он, захватив пальцами ноги сигарету, кинул ее толстому, потом придвинул зажигалку. Толстый с наслаждением принялся смаковать дымок. Мазур тем временем оглядывал остальных. Самым спокойным казался белобрысый мужик в рваных джинсах. Пройдя к нему по нарам, Мазур опустился на колени и прошептал в ухо:
— Что тут за дела?
— Хреновые дела, браток, — ответил тот, инстинктивно оглянувшись на дневального.
— А конкретно? Что за зиндан?
— Чего?
— Что за тюрьма?
— Да кто ее поймет…
— Давно тут?
— Неделю. Эти уже здесь сидели.
— Ну, и что хотят?
— Не пойму. Ничего они не хотят. Сидим тут, как жопа в гостях. Поехал шишковать, называется…
— Кто тебя взял?
— Военные. С вертолетом.
— Так-таки ничего и не требуют?
Белобрысый молча мотнул головой.
— На шутку не похоже?
— Какие там шутки, — прошептал белобрысый. — Ты держись поосторожнее, иначе и впрямь огребешь штрафных… Ничего я не знаю, браток, и ничего не пойму.
Мазур направился к толстяку, но тот так испуганно и шустро шарахнулся, что Мазур, мысленно махнув на него рукой, подсел к парню в «адидасе»:
— Здорово.
Тот косился то на дверь, то на черноволосую женщину, как писали в старинных романах, лицо его выражало немалое внутреннее борение. В конце концов он все же решился кивнуть.
— Что тут за дела? — прошептал Мазур.
— Представления не имею. Выбрались с женой посмотреть тайгу, а тут — вертолет, скит…
— Давно сидите?
— Дней десять.
— Что хотят?
— Не пойму. В первый день выспрашивали, кто и откуда, потом — как отрезало. Ничего больше не спрашивают, сидим тут… — голос у него явственно дрогнул. — Не дергайтесь, будет совсем плохо… Понятно? Что бы ни было, не дергайтесь…
— А что бывает?
— Все… — прошептал собеседник. — Замечаний бойтесь, они же всерьез… И соглашайтесь потом…
— На что?
— Соглашайтесь. Обязательно. Сами увидите.
— На что соглашаться?
Парень оглядел стены, потолок, показал себе на раскрытый рот, на уши. «Что, микрофоны? — подумал Мазур. — Вообще-то, он тут давно сидит, ему виднее…»
— Вы кто? — прошептал Мазур.
— Врач. Из Иркутска. Поехал жене тайгу показать по дурости. Показал вот…
Мазур оглянулся на его жену — застывшая трагическая маска вместо лица. Вообще-то, если придерживаться первоначальной версии, этот «врач» может оказаться кем угодно…
— Так на что же все-таки соглашаться?
— На что предложат…
Не получалось разговора. Мазур вернулся назад, переступив через толстяка, сел на корточки рядом с Ольгой и крепко призадумался.
Во времена оны один из инструкторов, учивший премудростям, о каких нормальный человек так и не узнает за всю жизнь, любил цитировать Монтеня: «Храбрости, как и другим добродетелям, положен известный предел, преступив который, начинаешь склоняться к пороку. Вот почему она может увлечь всякого, недостаточно хорошо знающего ее границы, — а установить их с точностью, действительно, нелегко — к безрассудству, упрямству и безумствам всякого рода». Говоря проще, убивать и вообще вступать в драку следует только тогда, когда это действительно необходимо. Теоремочка — проще пареной репы. Трудность тут в осуществлении ее на практике: поди вычисли, когда возникает настоящая необходимость.
Но ведь нет другого выхода? Предположим, они не врут. Предположим, и в самом деле сидят здесь давненько, за все это время получив лишь некое загадочное предложение, на которое следует немедленно соглашаться. Ждать этого предложения и самому? Душа вещует, что за время ожидания сделаешь не один шаг к превращению в забитое и запуганное животное. Вот они сидят, примеры. Может, актеры, а может, и живые примеры. Положительно, не разберешься без акции… Самое скверное, что забрали обувь. Пройти обутому километров сто по тайге, сейчас, в теплую пору без дождя — не столь уж трудное предприятие. Даже с Ольгой. В особенности если будет оружие…
