Она кивнула на проекцию. И провела пальцем по экрану. – Это ненадолго, – тихо сказала женщина – дочери, не нам. И девушка исчезла.
– Вы хорошие девочки, – сказала мать Лорел. – Я это вижу.
Ферн рассмеялась.
– О нет, – сказала она.
– Нет-нет-нет-нет-нет. – Женщина отмахнулась от Ферн. – Вам будут так говорить. Но вы хорошие. И Лорел была хорошая. – Незнакомка нахмурилась. – Я чуть не сказала «несмотря ни на что». Но я не буду так говорить. Она действительно была хорошей девочкой. Просто… хорошей. В общем, девочки, если вдруг у вас будет настроение, если вы решите, что это правильно, может, расскажете своим о ней? О Лорел?
Своим? Моей первой мыслью было, что она имеет в виду других женщин из группы поддержки. Я определенно не собиралась рассказывать им эту печальную историю – потому что, во-первых, подобное они уже слышали, а во-вторых, поделать с этим ничего нельзя. Я вспомнила о бывшем парне Анджелы, который за ней следил – преследовал ее, поправила я себя. Она уже давно о нем не упоминала. Может, он прекратил слежку. По крайней мере, я на это надеялась.
– Расскажете своим? – повторила женщина и махнула куда-то вдаль, в сторону улицы, и до меня дошло, что она имеет в виду комиссию по репликации. – Думаю, если они узнают, что случилось с Лорел, то, может, решат ее… – Незнакомка обвела рукой нас с Ферн. – Я понимаю, что ее случай не так потрясает, как произошедшее с вами.
Ферн, так и не ослабившая хватку, стиснула мне плечо на слове «потрясает».
– Я понимаю, что ее случай может и не вызвать того же сочувствия, – не умолкала женщина. – Потому что Лорел могла бы бросить его. Могла. Тут не поспоришь. Вот только, понимаете ли, не смогла.
– Да, – сказала Ферн и отступила на шаг. – Да, мы им расскажем.
– Правда? – удивилась женщина, и по тому, как она это произнесла, стало понятно, что она ожидала услышать отказ.
– Конечно, расскажем, – заверила ее Ферн. – Мы расскажем им о вашей Лорел.
– Вот ведь! – обратилась незнакомка к кому-то невидимому, к небесам. – Вот ведь! Хорошие девочки! Хорошие! Можно я дам вам свой номер? Сообщите мне, что они скажут. И у них будут мои контакты на случай, если они решат… В общем, если они решат…
Ферн согласилась, и женщина дала ей свой номер. Она поблагодарила нас еще сотню раз – благодарила долго и сбивчиво, пока количество «спасибо» не перевалило за разумное, а мы просто кивали в ответ на ее словесное недержание.
– Ты правда расскажешь о ней Герт? – спросила я у Ферн, когда мы прошли квартал и та женщина пропала из виду.
Ферн фыркнула.
– А Герт-то здесь при чем?
– А кому еще? Комиссии по репликации?
– Лу, – сказала Ферн. – Ну ты чего.
– Что? А кому тогда?
– Никому я ничего рассказывать не буду. Никто не станет клонировать ее дочь.
Я, вероятно, скривилась на слове «клонировать», которое ныне редко использовали из соображений политкорректности, и Ферн рассмеялась мне в лицо. Она была права. Комиссия по репликации не вернет к жизни какую-то непонятную девицу, убитую бойфрендом. Сколько их таких на свете? Я даже знала точное число: каждый день подобным образом гибнут три женщины.
Страна и без того перенаселена. Мы не могли клонировать каждого умершего, или убитого, или кого там еще. Эта процедура применялась в исключительных случаях. Предполагалось, что разработка государством критериев пригодности для нее окажет на общество долговременный положительный эффект. Вот почему год назад разразился скандал, когда обнаружилось, что кое-кого возвращали к жизни в обмен на внушительные пожертвования в пользу комиссии по репликации. Которые, по словам комиссии, шли на исследования. Но выглядело все это так себе, паршивенько выглядело – особенно когда выяснилось, что один политик, которого оживила комиссия, изнасиловал двух своих практиканток. Это повлекло за собой протесты, расследования и общественное порицание, и все шло к тому, что комиссию по репликации вот-вот закроют, пока Эдвард Ранни не начал убивать женщин и одна шумиха не затмила другую.
Правда вот в чем: комиссия не клонировала бы нас пятерых, если бы не все те новости, поиски маньяка и несколько убийств, если бы не все те актрисы и поп-звезды, что призывали вернуть нас к жизни, если бы не женщины, что рисовали помадой шрамы у себя на шее.
– Но ты же пообещала ей, что расскажешь, – напомнила я Ферн. – И теперь она живет с надеждой.
– Она и до того с надеждой жила.
– Ты не понимаешь. – Я остановилась, и Ферн тоже пришлось притормозить. – Она не забудет про твое обещание. Это ведь ее дочь.
Стоило мне это произнести, как в голове мелькнула мысль, что кто-то может убить Нову, и я задохнулась. Даже думать об этом было сродни преступлению.
– Может, я и не мать, но у меня-то мать есть, так ведь? – Ферн искоса посмотрела на меня. – Как и у Эдварда Ранни.
Отцы Я никогда не сомневалась, что мои отцы меня любят. Да, это удача, и немалая, многие не могут сказать того же о своих родителях. Я не знала, каково это – жить без уверенности, что родители тебя любят, или, хуже того, жить с уверенностью, что не любят. Могла лишь представить эту пустоту, которая гнездится глубоко внутри и избавиться от которой невозможно; она подобна не косточке от фрукта, но маслу, что пропитало тебя, как забальзамированный труп.
У Дина все прямолинейно, все по делу. Дин – потому что, когда я была карапузом, он называл себя «еще один отец», но я могла выговорить лишь «Дин»; так он им и остался. Он работает медбратом в крупной больнице и занимает там руководящую позицию, командует младшим медперсоналом. Вероятно, из-за него я и устроилась в Приемную – если уж подводить под это решение какую-то логику.
Папуля был «решалой» в сфере бизнеса. Официально его должность называлась «консультант по продуктивности», но он всегда говорил о себе «решала». В отличие от Дина у Папули был мягкий и добродушный нрав. Думаю, мнение, что в паре один всегда мягок, а другой суров, не применимо ко всем подряд, но в случае с моими отцами дело обстояло именно так.
Дин умел заплетать косички всех возможных видов. Это рыбий хвост, говорил он. Это канат. Это корона. Я позволяла ему делать мне прически вплоть до старших классов, что в те времена вызывало у меня стыд, а сейчас – умиление. В иные дни казалось, что только косы и не дают мне развалиться, что это корзинка, которая удерживает в себе всю мою подростковую сентиментальность, грозящую в противном случае выплеснуться у меня из головы и замарать всех вокруг.
Папуля обожал тайком устраивать мне сюрпризы: приносил подарочки, сладости, устраивал прогулы. Если быть точной – Папуля притворялся, что делает все это тайком. Однажды я услышала, как он шепотом говорит Дину: «Сделай вид, что не заметил браслет, который она прячет под манжетой». Я сначала напряглась, затем почувствовала себя преданной. Папуля все рассказывал Дину? Но спустя секунду ощущение предательства испарилось – я осознала, что тоже могу играть в эту игру: Дин притворяется, будто не в курсе, что Папуля балует меня, а я притворяюсь, будто не знаю, что Дин в курсе, и причиной всему этому любовь, так ведь?
Отцы еще в детстве рассказали, что выносила меня их подруга Талия, но она мне не мать – ни в биологическом, ни в каком ином смысле. Я видела Талию всего пару раз в жизни. Она много путешествовала, чаще всего за пределами Штатов. Когда она бывала у нас проездом – именно так отцы описывали ее визиты: Талия у нас проездом, – на ней всегда было что-то пестрое, она всегда ела руками (единственным на моей памяти блюдом, для поглощения которого она воспользовалась столовым прибором, был суп) и, смеясь, хлопала себя по животу, как довольный жизнью старик. Я воспринимала Талию не столько как человека, сколько как птицу, что случайно влетела в открытое окно и теперь порхает по комнате. Она относилась ко мне с той же отстраненной благожелательностью, как и ко всем остальным, за исключением Дина, который, вне всяких сомнений, был ее любимчиком.
