себя. Он замер, прислушиваясь к поступи того, кто расхаживал внизу по избе деда Степана. Шаги остановились ненадолго, потом снова что-то заскрипело, заохало, звук приблизился. Крышка чердачного люка откинулась, грохнула о пол, поднимая клубы слежавшейся пыли. Ванька вздрогнул всем телом и тут же вцепился в балку руками, боясь свалиться вниз, прямо в лапы голодуши.
– Ку-ку, Ванек! – сказал Геннадий, заглядывая на чердак. – Куда спрятался-то?
Ванька зажмурился, он слышал гулкий частый стук своего сердца и был уверен, голодуша тоже его слышит. Шорох шагов стал ближе и вдруг замер.
– Ишь ты, куда забрался! – хохотнул Геннадий. – Слезай давай, побалакаем.
Ванька приоткрыл веки, встретился со взглядом мужчины. Его глаза хищно поблескивали.
– Говорят тебе, слезай, не дури! Ты ж пацан умный, должен понимать, что твоей бабке осталось уже немного. Не сегодня завтра сама бы окочурилась. А мы с тобой мужики, нам мяса надо. Правильно я говорю?
Ванька замотал головой, глотая слезы.
– Ну, как знаешь, – хмыкнул Геннадий. – Сам тебя стащу, но тогда и разговор другой будет.
Он схватился за перекладины лестницы и полез вверх. Ванька сжался, пополз от балки вглубь, на жерди, протестующе прогнувшиеся под его весом.
– Иди сюда, малец! – Мужчина протянул руку и попытался ухватить мальчика. – Не дури!
Старое дерево громко скрипнуло, как будто вскрикнуло от боли, и сломалось с треском. Геннадий обрушился со ступенек вниз. Выругался и сплюнул на пол.
– Ну и сиди, дурик! Все равно долго не протянешь. Замерзнешь и сам свалишься.
Он поднялся с пола и пошел прочь. Ванька вытянул голову вверх, настороженно наблюдая за его перемещениями. Геннадий дошел до чердачного люка и стал спускаться вниз.
Его окружили сумрак и тишина. Голодуша ушел, стихли тяжелые шаги, и Ванька остался один. Он оторвал от балки одну руку и подышал на нее, чтобы согреть. Кисти уже сильно озябли, хотелось спрятать их куда-нибудь, но он боялся, что не удержится и свалится. От озябших рук холод медленно растекался по телу, Ванька чувствовал мелкую дрожь, волнами прокатывающуюся по спине и ногам. Холод побеждал, медленно, неотвратимо. Гулял сквозняками по чердаку, шевелил лежащие на полу сухие травинки. Шелестел, вздыхал. Убаюкивал. Веки отяжелели, норовили сомкнуться, держать глаза открытыми было все сложнее. В какой-то момент мальчик моргнул и не смог снова поднять веки. Почувствовал, что проваливается, падает, падает… Вздрогнул и все же открыл глаза. Мир покачнулся, встал на место. Ванька попробовал пошевелиться. Тело нехотя подчинилось. Еще чуть-чуть, понял он, и я не смогу слезть отсюда, так и замерзну, как курица на насесте.
Осторожно, покряхтывая как старичок, Ванька сполз по сломанной лестнице вниз. Встал, снова чутко прислушиваясь к звукам вокруг. В доме старика Бабурина висела безмятежная тишина. Мальчик приблизился к люку, глянул в него, все еще ожидая подвоха, не дождался и тихонько спустился вниз. Остановился возле лестницы в нерешительности, оглядываясь и размышляя, что ему делать дальше. У дальней стены на лавке высился бугорок, укрытый сверху белой тканью: дед Степан покоился под своим погребальным саваном. Края ткани свисали до самого пола, сквозняк, втекающий в распахнутую дверь вместе с тусклым зимним светом, тихонько шевелил их.
Вспомнилась бабуля, с которой они должны были до свету пойти на лыжах в поселок, и это воспоминание резануло по сердцу острым ножом, да так сильно, что на глаза навернулись слезы. Ванька закусил губу, засопел, силясь не расплакаться. «Надо уходить, – подумал вдруг он совершенно как взрослый. – Переждать до ночи, забрать в сарае лыжи, которые мои, и как начнет светать – уйти. За реку. В поселок. Идти и идти, пока не увижу дома». Глаза защипало, белый бугорок на лавке размазался, поплыл, и Ванька сердито стер слезы рукавом. Нельзя плакать!
Белое покрывало рывком взметнулось вверх и вперед, к мальчику. Тот коротко, испуганно пискнул, как мышонок, попятился и, не удержавшись на ногах, плюхнулся на попу. Тонкая острая спица страха пронзила его от макушки вниз, до самых пяток. Горло тут же сдавил спазм, так что вдохнуть стало невозможно. Он видел, как из-под савана вылезает неуклюжая фигура, отшвыривает руками ткань. Что-то теплое скукожилось внизу живота, прорвалось, потекло влагой по ногам.
– Попался, щенок! – рявкнул тот, кто выпутался из савана и шагнул к нему.
Нет, это был не умерший дед Степан, но страх от этого не стал меньше. Ванька нашел в себе силы, вскочил на ноги и рванулся прочь к раскрытой настежь двери, но не добежал. У порога его сбила на пол тяжелая рука. Ванька вскрикнул, повалился на бок, съежился и перевернулся на спину. Отполз от надвигающегося на него голодуши, уперся спиной в стену и застыл, затравленно глядя перед собой. Страшный гость остановился, скалясь в злобной ухмылке. В руке блеснул нож, и мальчик в ужасе метнулся в сторону, в угол, где у деда Степана стоял нехитрый садовый инвентарь: грабли, лопата, коса, вилы. Ткнулся головой в деревянные черенки, потревожил застывший с осени порядок. Что-то больно ударило его в плечо, когда все инструменты с грохотом обрушились на пол сенцов. Ванька зажмурился, прикрыл голову руками и подтянул ноги к груди, ожидая самого страшного и неминуемого: нападения голодуши. Тот медлил почему-то, и Ванька осмелился открыть глаза и повернуться.
Дядя Гена застыл на месте, стоял ровно, опустив руки. На плече у него лежала коса. Тусклый утренний свет поблескивал на ее длинном изогнутом полотне. Ванька в ожидании уставился на него, не понимая, чего тот медлит, почему не нападает.
– Кх… – сказал дядя Гена, и на губах его вздулся большой красный пузырь, лопнул, оросив щеки мелкими брызгами. – Кгх…
Он покачнулся, поднял руку и сбросил косу с плеча. И только тогда Ванька будто по-новому взглянул на происходящее. Из шеи мужчины хлынул поток крови, орошая черенки упавших лопат, граблей и прочего нужного в хозяйстве инвентаря. Дядя Гена взмахнул рукой, провел ладонью по шее, словно хотел закрыть дыру, но тут же обессиленно уронил руку, обрызгав кровью вжавшегося в угол Ваньку. Теплые капли осели на щеки и губы мальчика. А потом дядя Гена еще раз покачнулся, сделал маленький шажок вперед и тяжелым кульком свалился на пол, перегородив выход из избы. Его стекленеющие глаза уставились на Ваньку. Рука змеей скользнула по полу, окровавленные пальцы коснулись носка детского валенка, скользнули, оставляя полосы, и обмякли.
Ваня облизнул пересохшие губы, ощутил солоноватый вкус чужой крови во рту и задохнулся, почувствовав дурноту. В горло будто что-то шершаво проскользнуло, ухнуло вниз, в желудок. Нутро скрутило в тугой узел. К
