в темноте, поедая дохлых кошек, а глюки пройдут.
Он почти забыл, что глюки были и до появления детей.
Потом дверь второго этажа тяжело распахнулась, на лестничный пролет ввалилась Лида, держа на плече свою маму. Теща была бледная, синекожая, одетая в медицинский халатик, босая. Ноги ее были обнажены до колен, и Леша хорошо рассмотрел вздувшиеся вены, темные и желтые синяки, бурые пятна на лодыжках.
Он вскочил, тоже подхватил тещу. Та была тяжелая и какая-то закостеневшая, что ли. Ноги ее еле двигались.
– Пойдем, пойдем, – шептала Лида.
Тещины глаза были закрыты, а щели между век покрывал гной.
– Это ведь мне не кажется, – пробормотал Леша.
– Конечно, не кажется. Надумал тоже, – ответила Лида. – Поддерживай ее хорошенько, а то, видишь, тяжело идти же.
Леша вел тещу по больнице, потея от страха, от того, что его могут задержать охранники, и тогда придется объясняться, а в голове нет ни одной дельной мысли.
Но около регистратуры и около гардероба толпилось множество таких же пожилых людей, похожих либо на оживших мертвецов, либо на тех, кто задержался на этом свете. На тещу никто не обратил внимания.
Она села на заднее сиденье, Лида юркнула туда же. Было не до цветов, лишь бы поскорее уехать.
Всю дорогу Леша поглядывал в зеркало заднего вида, хотя лучше бы ему этого не делать. Он мельком увидел, как Лида прижимает к тещиным глазам влажные салфетки, а потом аккуратно отковыривает гной.
– Нашлась, – говорила Лида. – Как хорошо, что нашлась. Я уж думала, все.
Леша мысленно молился. Почему, думал он, никто до сих пор так и не сходил в церковь.
Не успели зайти в квартиру, как Лида бросилась к детям в гостиную. Дети не пропали, и не пропал запах влажных пеленок и мочи. Леша прислонился затылком к стене, закрыл глаза. Все это время он надеялся, что глюки отпустят. Ошибался.
Затем Лида увела мать мыться. Леша обошел квартиру, но нигде не нашел няню. При этом вещи ее, – бежевое пальтишко, сапоги, платок в цветочек – аккуратно лежали на тумбочке в коридоре. На звонки она тоже не отвечала.
Лида завела в кухню вымытую, переодевшуюся тещу, с уже открытыми глазами, ожившую и сделавшуюся такой, какой она была раньше. Теща тут же взялась за ужин, бойко рассказывая о темных и кроваво-красных больничных коридорах, в которых она плутала долгое время, пока дочка не поймала ее за плечо и не вытащила.
– Морок такой, морок!
Вскоре кухню наполнили запахи жареной картошки и свежего кофе. За ужином Леша выпил стопку водки, из запасов. Потом хлопнул еще две и отправился мыться перед сном.
Он стоял под душем, закрыв глаза. В голове шумело. Дверь открылась и закрылась. Шевельнулась занавеска. Сзади прислонилась жена, обвила руками, поцеловала в шею.
Так они стояли молча несколько минут. Лида сказала:
– Я хочу еще раз съездить завтра в больницу.
– Зачем?
– Хочу пообещать папе, что, если он умрет, я его тоже найду и верну обратно. К нам. Мы же семья. Мама его уже простила, мы обсудили.
– Мне казалось, нам хорошо вдвоем, – ответил Леша, подумав. – Ну, до того, как решили завести ребенка. Мы были счастливы.
– Мы и сейчас счастливы! – подхватила Лида. – Стало еще лучше! Представляешь, сколько я теперь детей найду и спасу? Оттуда, из темноты и больничных коридоров! Бедных и потерявшихся детей.
Леша не ответил.
Среди ночи он проснулся от того, что кто-то громко чавкал. Леша привстал на локтях и увидел, что оба ребенка сидят на полу. Из темноты в углу они наполовину вытащили мертвую няню. Девочка обгладывала ее пальцы на левой руке, а мальчик, забравшись на грудь, щипал няню за губы.
Леша встал с кровати. Дети не обращали на него внимания, они были увлечены. Он медленно обошел их, заглянул в темноту. Воздух там был сперт и душен, пахло гниющей влагой. Леша шагнул ближе, вытянул руки, но пальцы не уперлись в стену комнаты. Пальцы погрузились в плотную темноту, как в желе.
Это был глюк, определенно, но Леша пока еще не мог проснуться. За его спиной чавкали и похрустывали. Леша пошел в темноту с вытянутыми руками, ожидая рано или поздно упереться во что-нибудь, но темнота поглотила его. Вокруг проступили очертания коридоров с высокими потолками и деревянным полом. Доски поскрипывали под ногами.
Леша куда-то свернул, потом еще раз, завертелся на месте, не понимая, куда идти и как отсюда выбраться. Темнота шевелилась, будто влажное покрывало на ветру.
От страха подкосились ноги, Леша плюхнулся на пол и увидел вдруг прямо перед собой курносого лысого мальчика лет десяти.
– Потерялись? – спросил мальчик с сочувствием. – Все, кто потерялся, попадают сюда. Место такое. Но вы не бойтесь. Ваша жена нас вытащит. Она умеет, мне рассказывали. Вытащит вообще всех.
– Вас тут много? – Леша увидел, что губы у мальчика потрескавшиеся, с запекшимися полосками крови.
– Достаточно, – мальчик ухмыльнулся и протянул раскрытую ладошку. – Пойдемте. Соберем остальных. Чтобы ваша жена не бегала туда-сюда. Ей же нельзя утомляться, верно? Она еще не поправилась.
Леша взялся за влажную и холодную ладонь. Хотелось проснуться на кровати, обнять Лиду и согреться. Но вместо этого он поплелся, ведомый мальчиком, по коридорам неизвестного мира. Из черноты вокруг, казалось, на него смотрят и ухмыляются десятки и сотни потерянных детей.
Антон Темхагин. Луот-хозик
I
Буров пустым взглядом пялился в грязную ледовую корку под ногами – в голове ничего, никаких мыслей, зацепок и идей. Будто стылым северным ветром все выдуло, ни капли не осталось. И надо думать, да не хочется.
Рядом к холодному кирпичу у подъезда приклеился Федотов, бледный, как сам этот дом. Его заметно потряхивало, а порой до Бурова доносились неприятные и раздражающие звуки – это его помощник в очередной раз блевал и потом долго отплевывался.
Старлей и сам ощущал противную тяжесть в желудке, но скорее не от той картины, что увидел буквально минут двадцать назад, а вообще от всей ситуации. От неизвестности. Тошно, когда ты должен что-то делать, от тебя чего-то ждут, но сам ты не знаешь, с какого конца браться за дело.
А с таким делом Буров точно столкнулся впервые.
Еще утром оно не казалось таким уж необычным. На звонок ответил привычно бодрый Федотов, так что Буров узнал историю в пересказе помощника. Звонила бабка из пятого дома на Морской улице – ночью ее доставал буйный сосед, орал пьяные песни и чем-то гремел. Потом вроде затих, но к утру весь дом разбудили
