голову Пенелопы в кулаке, как апельсин. Но он лишь молча стоял, пока она лупила его кулачками по животу, устремив почему-то пристальный взгляд на меня. Потом сказал:
– Слушай меня, Пенелопа Апостолиди. Слушай меня! Твой отец думает, что укрылся за спиной распятого бога; скажи ему, что он ошибается.
Пенелопа от изумления даже бить его перестала. Палемон развернулся и зашагал прочь. Только что его гигантский силуэт застил собою солнце – а миг спустя он уже исчез за гребнем холма.
– Мухи, говоришь, не обидит? – выдавил я, вновь обретя дар речи.
– О к-коровах я не говорила, – пролепетала Пенелопа.
– Спорим, это была жертва Посейдону? – От этой мысли у меня захватило дух.
– Так догони его и спроси, – посоветовала кузина. – Или слабо?
– Слабо, – кивнул я. – Иди взгляни, что с коровой сталось.
– Что-то неохота.
– И мне.
После чего мы не сговариваясь подошли к обрыву и поглядели вниз.
Ничего страшного там не оказалось. Вероятно, туша угодила на скалы и скатилась в море. Только пятно крови темнело на камнях, да и его уже смывала кипящая белая пена.
Что и говорить, Палемону удалось произвести на нас впечатление. По дороге к деревне мы вздрагивали от каждого шороха – ну как он выскочит из-за деревьев и кинется на нас?
Услышав душераздирающий вой, я, признаться, чуть не намочил шорты, а Пенелопа взвизгнула. Но тут из-за поворота вылетело, чихая зловонным дымом, доисторическое страшилище, и мы облегченно вздохнули.
Вывесившись из-за руля, старик Яни обратился к моей кузине:
– Дитя, неужели ты в таком виде разгуливаешь по острову?
Пенелопа огладила свой синий купальник и почесала пяткой лодыжку:
– А что?
Вообще-то ей простили бы, рассекай она по острову даже голой. Не из-за того, что отель ее отца обеспечивал доходом деревню, – просто она была всеобщей любимицей. В каждом доме нас встречали тарелкой фруктов, кружкой козьего молока и парой горячих сплетен. Пенелопа, щеголяя молочными усами, болтала с хозяевами, я угрюмо цедил из кружки, слушал истории, как у Агазона сдохла коза, а дочь Элении принесла в подоле, и скорбел по утраченной эпохе богов и чудовищ.
– Я их повсюду ищу, а они вон где. На Палемона нарваться хотите? – Старик распахнул дверцу машины.
Мы запрыгнули на заднее сиденье, и Яни нажал на газ. В ответ мотор надменно фыркнул и заглох.
– А, шлюхин сын! – Яни выбрался из машины и полез под капот.
– Это он про меня, – мрачно сказал я.
Пенелопа двинула меня локтем:
– Так о маме не говорят.
– Каждый год другой мужчина.
– И что? Все равно она хорошая. Заткнись.
Тебе легко говорить, подумал я. Не ты проснулась среди ночи от плеска воды в биде и пьяного пения. Всякий раз, слыша, как мама приводит себя в порядок после очередного «рандеву», я сгорал от стыда, который старался гасить бравадой.
Тем не менее я заткнулся. Солнце палило нещадно, кипарисы вдоль дороги вонзались в раскаленное небо остроконечными кронами. Пенелопа смешно отдувалась, обмахиваясь ладошкой, я ужасно взмок. За капотом мелькали плечо и рука Яни, перебирающего что-то в моторе, и конца-краю этому не было видно. Чтобы развеять скуку, я сообщил:
– Мы нарвались.
– На кого? – отозвался Яни из-за капота.
– На Палемона.
Капот захлопнулся, точно гробовая крышка.
– Вы говорили с ним? – спросил Яни.
– Я его отлупила! – похвасталась Пенелопа. – Он корову убил, представляешь?
Задубевшее лицо Яни прорезали новые морщины. Он уселся за руль и повернулся к нам.
– Это не шутки, дети. Что он вам говорил?
– Что-то про распятого бога, – протянула Пенелопа. – Что мой папа прячется у него за спиной. И все.
– Вот я хозяину расскажу, как вы с Палемоном якшаетесь, – сказал Яни, – будет вам на орехи!
– Яни, миленький, не говори! – взмолилась Пенелопа. – Он меня побьет!
Как ни баловал ее дядя Никос, в гневе он был страшен. Однажды он у меня на глазах оттаскал дочь за волосы и наверняка побил бы, если бы не мамино заступничество. Моей любви к нему это отнюдь не прибавило.
Яни пожевал сухими губами.
– Крестики при вас? – спросил он наконец. Мы удивились, но дружно предъявили нательные крестики. – Храните как зеницу ока. Палемон не тронет никого под знаком креста или – тьфу! – полумесяца.
– Как граф Дракула? – спросил я.
– Какой еще Дракула? – опешил Яни. – Турок, что ли?
Мы покатились со смеху.
– Это вампир из книжки, – объяснил я. – Вроде вриколаса. Он, наоборот, с турками воевал.
– Кто бил турок, вриколасом не станет, – заявил Яни, – это дело святое. А от Палемона крест защитит точно. И полумесяц турецкий, чего уж там. Если только…
Повисло зловещее молчание.
– Что? – не выдержал я.
– А, пустое! Есть ослы, что жертвуют ему скот, чтоб, значит, в хозяйстве везло или на рыбалке, но греха на душу никто не положит. А без того Палемон – пшик. Не вздумайте только его слушать, да обходите десятой дорогой.
– Очень мне надо слушать всяких коровоубийц! – фыркнула Пенелопа.
Кивнув, Яни наконец завел мотор, а я шепнул кузине:
– Видишь? Это было жертвоприношение.
Встреча с Палемоном взбудоражила наше воображение, и остаток лета мы изводили вопросами местных жителей. Многие наотрез отказывались говорить на эту тему, но от некоторых нам повезло услышать самые невероятные истории. Больше всех порадовал Нифонт Яннакопулос, крестьянин, живший близ дубовой рощи, – с его сыном Тео мы иногда играли. Нифонт без обиняков заявил, что Палемон – не кто иной, как сын Зевса, могучий Геракл.
Когда вера в богов угасла, говорил Нифонт, а Олимп перестал существовать, остался лишь он – бездомный скиталец, некогда бывший величайшим героем Эллады. Нестерпимая боль терзала его, ибо без защиты своего божественного отца он снова ощутил в жилах огненный яд лернейской гидры. Завывая бешеным зверем, избегая людей, метался он по дорогам, пока в один из редких моментов просветления безумная надежда не озарила его. И он отправился к той скале, под которой захоронил бессмертную голову гидры, и, обнаружив ее еще живой, воззвал с мольбою: он позволит гидре вновь разрастись и обеспечит ее пищей, взамен прося избавления от мук…
– Вот она, значит, сидит в пещере, а он ей сверху жертвы кидает, – закончил Нифонт. – Вроде как единое целое они теперь.
Я поежился, вспомнив дыру в скале, куда мы так опрометчиво совали нос. Впрочем, история Нифонта звучала бы куда достовернее, не прерывайся он поминутно, чтобы хлебнуть из пузатой фляжки.
– А сам-то ты видел гидру, Нифонт? – спросила Пенелопа, героически сдерживая хихиканье.
– Упаси боже! – вытаращил глаза крестьянин. – Кто ее видел – уж никому ничего не расскажет.
– Перестань пугать ребятишек своими россказнями! – проворчала
