эти двадцать или около того минут, когда надвигающаяся ночь каждую минуту набрасывает на свет всё новые и новые тончайшие вуали тьмы, медленно и неотвратимо приглушая день.
Сделав глубокий вдох, я отпер входную дверь. Возможно, Мелани еще сидит на террасе, и мы выпьем по бокалу вина. Уже от входа в гостиную я увидел её через широко распахнутые стеклянные двери.
Она сидела на террасе с книгой в руках, положив босые ноги на подушку соседнего стула. Её светлые волосы до плеч были собраны в конский хвост, который спадал на край белой майки. Когда я подошел ближе, она опустила книгу и с улыбкой посмотрела на меня.
— Ну что, полуночник, у тебя уже закончился рабочий день?
Я наклонился к ней и поцеловал в нос, усыпанный нежными веснушками.
— Прости из-за ужина, правда. Мы уже стояли перед домом Бернда, когда раздался этот звонок.
Она отложила книгу на стол, и улыбка исчезла с её лица.
— Я правильно поняла по телефону? Вы действительно задержали того самого психиатра из прошлого?
— Доктора Лихнера, да. Представляешь, как у нас вытянулись лица, когда он вдруг оказался прямо перед нами.
— Вы что, заранее не знали, в чью дверь звоните?
Я примирительно поднял руку:
— Я сейчас всё расскажу, только быстро налью себе вина. Тебе плеснуть?
Её укоризненного взгляда было достаточно. Разумеется, она будет.
Мне потребовалось пять минут, чтобы изложить ей самое важное, и она ни разу меня не перебила. Когда я закончил, Мел сделала глоток и оперла бокал о бедро.
— Что же это за человек, который похищает собственного ребенка? Как думаешь, он действительно мог причинить ей вред?
— Не знаю, но я точно знаю, что тип он крайне странный. Ты ведь помнишь ту историю. Кажется, я в жизни не встречал человека, столь невыносимо высокомерного и полного такого ядовитого сарказма, как он.
— И всё же тогда у тебя были сомнения.
— Да, и, возможно, именно поэтому. Наверное, в то время мне просто не хотелось верить, что самое очевидное и есть истина. Это казалось слишком… простым.
— А как же та история с Берндом и Николь Клемент? На мгновение перед моими глазами всплыло искаженное яростью лицо Менкхоффа. Не сегодняшнее, а то, из прошлого, пятнадцатилетней давности.
— Это, конечно, тоже сыграло свою роль. Тебе нужно было видеть его тогда, когда он рассказывал о том, как Лихнер вел себя с ней. В какой-то момент я просто перестал понимать: действительно ли он убежден в виновности Лихнера или… или он просто хотел защитить от него Николь.
— Но со временем это всё улеглось.
— Да, улеглось.
Я никогда не рассказывал Мелани, насколько сильными были мои тогдашние сомнения. О том, что я ставил под сомнение своего напарника, самого себя и свою работу так, как никогда больше с тех пор. И сейчас я тоже не собирался об этом откровенничать.
Мы выпили еще по бокалу, и я попросил Мелани рассказать, как прошел её день. Я надеялся, что это хоть немного отвлечет меня и позволит уснуть без лишней головной боли. Она рассказала о коллеге, у которого были проблемы с алкоголем: днем управляющий филиалом застал его в тот самый момент, когда он доставал бутылку из ящика стола и прикладывался к горлышку. Примерно через полчаса мы убрали посуду с террасы и поднялись наверх.
В ванной я выдавил на зубную щетку бело-красного червяка пасты и критически оглядел себя в зеркало. В молодости у меня были русые волосы, а летом они и вовсе выгорали до светло-пшеничного цвета. Теперь же они приобрели оттенок, который вообще трудно было назвать цветом. Он не имел ни малейшего отношения к блонду, был довольно темным, но при этом ни коричневым, ни черным. Лишь несколько прядей, падавших на лоб, еще отливали былым светом.
Я посмотрел в свои собственные глаза и вспомнил, как Мелани описала их при нашем знакомстве: «Сияющие глаза большого мальчишки, светло-серо-голубого цвета, самого редкого оттенка, который я когда-либо видела». Я невольно усмехнулся.
Когда пару минут спустя я скользнул в постель, Мелани спросила: — А что насчет матери девочки? Той женщины с иностранным именем. Не может ли быть так, что Лихнер спрятал ребенка, потому что она, возможно, хотела его забрать?
Я поправил одеяло.
— Хм, но зачем тогда ему вообще отрицать, что у него есть ребенок? В этом же нет никакого смысла, верно? Ну да ладно, завтра утром нам в любом случае придется проверить эту Зофию как-её-там.
— Как думаешь, теперь сможешь уснуть?
— Без понятия. Сейчас в голове крутится слишком много мыслей.
— Возможно, я смогу заставить эти мысли исчезнуть. Попробуем? — с соблазнительной улыбкой она приподняла край своего одеяла. Я придвинулся к ней, и Мелани действительно развеяла весь этот мысленный вихрь, круживший вокруг доктора Лихнера, Бернда Менкхоффа, исчезнувшего ребенка и неизвестной женщины. По крайней мере, на какое-то время.
Когда полчаса спустя я в изнеможении повернулся на бок, прошло совсем немного времени, прежде чем мои мысли вновь неотвязно закружили вокруг напарника и человека, который проводил эту ночь в одной из камер предварительного заключения полицейского управления Ахена.
ГЛАВА 12.
14 февраля 1994.
На этот раз старушка нас не ждала. Очевидно, она даже не заметила в окно, как наша машина припарковалась у ее дома.
Прежде чем позвонить в дверь, мы обернулись, разглядывая густые заросли кустарника высотой около двух метров. Они плотной стеной отделяли детскую площадку от разворотного кольца в конце тупика. В отличие от редких голых деревьев, сиротливо торчавших тут и там, кусты не сбросили листву. В основном это был лавр, чья матовая темно-зеленая крона в это время года казалась по-зимнему холодной и отталкивающей. Дом семьи Кёрприх располагался по диагонали за игровой площадкой; с того места, где мы стояли, виднелся лишь самый его край.
— Абсолютно исключено, что из своего окна она может видеть детскую площадку, — констатировал Менкхофф.
Его слова срывались с губ бледными, полупрозрачными облачками пара и тут же таяли в ледяном воздухе.
Марлис Бертельс явно удивилась нашему визиту, но всё же пустилась в многословные рассуждения о том, как она рада нас видеть, и радушно провела в гостиную.
— Почему же вы не предупредили по телефону, что снова зайдете? — Она оперлась обеими руками о стол и тяжело, медленно опустилась на стул. — Я бы испекла для вас пирог.
— Потому что
