а разум сирмийцев несколько иной. Во-вторых, ваш дефект был искусственным, а потом сросся с вашей довольно интересной личностью. В третьих… честно говоря, я думал, что сама попытка вашей коррекции — техническая ошибка. Решение, принятое судом по этическим и юридическим причинам, но увы, невыполнимое на практике. Казалось, что единственный правильный выход, это м-м-м…
— Стирание?
— Да. Но я не принимаю таких решений. Просто пытаюсь исполнить приговор.
— То есть, вы пытались, но у вас ничего не вышло? — спросил я с некоторой надеждой.
— Вышло. — Доктор вдруг лучезарно улыбнулся. — Я долго возился с настройками. Убрал ваш нарциссизм. Потом хотел убавить ваш авантюризм, вашу готовность к риску, сделать вас более э-э-э… покладистым. Однако вы были так витальны… я пожалел портить фактуру. И вот тогда, чтобы обезопасить от вас социум, я чересчур увеличил вашу эмпатию.
— В смысле как — чересчур?
— В смысле, она теперь очень высока. Вы будете сочувствовать — и не только людям. В сочетании с авантюризмом это толкнёт вас на риск ради других. По счастью, Земля — спокойное место, и всё же я прошу вас — будьте аккуратны. Контролируйте порывы и постарайтесь сберечь себя. Вы сейчас просто чудесны. Я как творец не хочу потерять такой шедевр.
…Слова доктора Лирина сильно меня озадачили. Где Эс-Кан и где эмпатия?
— А совесть сильно будет мучить? — на всякий случай поинтересовался я.
— Ну-у-у… попробую объяснить. Вы сохранили память и знаете, что прежде поступали отвратительно, стремление исправить содеянное или хотя бы его не повторять будет достаточно сильным. Однако страдать в банальном смысле вы не будете. Я заблокировал этот вариант переживаний. Мы не создаём несчастных.
Закончив с объяснениями, доктор меня отпустил, и я, следуя вдоль световой линии, отправился к чиновнику департамента исполнения наказаний.
Я был спокоен. Никакого напряжения не чувствовал. Мышцы слушались. Зрение оставалось ясным. Если это терранская кара, то какова их награда?
Чиновник уже ждал меня за офисным столом и разглядывал голограмму-досье. Я даже заметил свой портрет времён ареста отрядом Кси — там был белобрысый тип с кривой ухмылкой в порванной куртке.
— Садитесь на стул, — пригласил чиновник. — Поздравляю, вы отбыли год коррекции, консилиум признал вас не опасным для общества, — продолжил он с кислым видом, наверное, подумав, что слишком мало мне досталось.
— Теперь я могу вернуться на Сирму?
— Нет. На Сирме вам грозит смертная казнь, и в таком случае мы не выдаём инопланетников. Учитывая все обстоятельства, вам запрещено покидать Землю.
— И на что я здесь буду жить?
— На безусловный базовый доход, положенный всем гражданам. Вы не гражданин, но вам его тоже назначили. С голоду не умрёте. Кстати, можете поискать работу.
— Значит, оставаясь на Терре, я свободен?
— На Земле. Называйте планету правильно. Да, вы свободны, можете заниматься чем угодно, кроме, конечно, преступлений. Впрочем, на криминальные действия вы больше не способны. Ещё вопросы остались?
— Где мой сын?
— Сын? Полагаю, с вашей женой, она не пожелала оставить адрес. Частная жизнь людей защищена законами Альянса. Я сказал всё, что мог. Возьмите документы и покиньте здание. Желаю удачи.
…Я забрал сумку. В ней оказался самый простой браслет связи (без них терране вообще не живут), сухпаёк на один день и кулон-идентификатор на шею.
Чиновник, выставляя меня на улицу, сдержанно улыбался вслед.
6
* * *
На улице светило солнце. Оно отражалось миллионами бликов в высоких башнях из стали и стекла. Солнце Сирмы — красный карлик, солнце Терры — жёлтый. Этот золотой блеск чужой звезды слепил мои отвыкшие от свободной жизни глаза. Никакой обещанной суперэмпатии я не ощущал, просто брёл куда-то, заторможенный. Кто-то меня обгонял, кто-то на ходу толкал плечом — это меня не волновало. Флайер пролетел надо мной так низко, что шевельнулись волосы, и тут меня осенило — я посмотрел на своё отражение в витрине, потом на руки. Ногти были короткими, волосы — недавно подстриженными, лицо — гладко выбритым. Вероятно, это сделали до выхода из комы. Вот она, терранская предусмотрительность. Меня немного передёрнуло — всё же неприятно быть бесчувственной куклой в чужих руках. На Лирина я, впрочем, не злился. Мне его даже стало жаль — тяжело, должно быть, возиться с преступниками всех мастей. Я прошёл ещё немного, но, слабо знакомый с правилами терранских городов, едва не попал под автокар. Его владелец, положившись на искин, сладко дремал в кресле, но, заметив меня, перехватил управление, выглянул в окно, покрутил пальцем у виска и осыпал меня градом ругательств. Смешно, но я даже не знал названия места, в котором очутился.
С местом, впрочем, я вскоре разобрался, заметив огромный плакат на эсперанто: «Пуэрто-Лумина — город вашей мечты». Как их мечта сочеталась с наличием в городе того самого центра ментальной реабилитации психов, я не знаю. Может, у терран такое в порядке вещей.
Я вдруг понял, что хочу есть. Еда здесь продавалась везде, но я не понимал, чем и как за неё платить. В итоге мне помог какой-то подросток, и я узнал, что можно сканировать кулон и списывать криптоны с личного счёта. У меня там что-то имелось. В итоге я поел с уличного лотка, но еда оказалась странной — сладкой и солёной одновременно, но мне было уже всё равно. Я шёл, щурился, прикрывал ладонью глаза и читал надписи, которых оказалось очень много. Одна из них гласила: «Акция! Бесплатные образцы солнечных очков», я остановился и тоже взял себе таки, надел их, прикрывая свои сирмийские зрачки.
Так я шёл все дальше и дальше, интуитивно направляясь к океанскому побережью, пока на окраине Пуэрто-Лумины не нашёл некое странное существо. Это было животное из породы прародителей сирмийских боевых кошек. Тоже кошка, но на терранский манер — мелкая и слабенькая. Найденный экземпляр оказался к тому же очень тощим детёнышем. «Пойдём, мой хороший», — сказал я, засунул существо в сумку и пошел в сторону берега.
Близость океана я ощутил раньше, чем его увидел — это был не звук, не запах и даже не ветер, хотя всё это тоже. Нечто огромное и живое — так оно ощущалось. Моря были и на Сирме. Попроси меня назвать что-то совсем уж большое, я бы сказал — космос. В прошлой жизни я довольно часто плавал в воде и, конечно же, летал — не так часто как флотские
