class="p">— Время на тебя не действует. Как это ты всё такая же спелая, как раньше?
Нина молчит. Она думает о пистолете, закреплённом на раме кровати в её комнате.
— Я не к тебе пришёл, да вот увидел тебя вблизи — и, чёрт, старое чувство как нахлынет.
— Уходи.
— А мне больше некуда идти.
Он опускает ноги с пуфа, но из кресла не встаёт — расслабленный, наглый.
— Раньше-то ты больше всего любила прокатиться на машине Алима. Мне, вообще, школьницы больше по вкусу, но если захочешь ещё разок — тебе и четвертака не надо.
— Ты мерзкая свинья.
Он мягко смеётся, тепло, но глаза выдают, что это только притворство.
— А огонёк в тебе всегда был.
— Это мой дом.
— Дрянная конура для ребёнка.
— Я сказала тебе убираться.
— Ты сказала «уходи». Спроси любого адвоката — он тебе объяснит: неточно сказала, значит, не приказала. Хочешь по закону — формулируй как надо. Я много права выучил с тех времён, когда ты моего пацана вынашивала.
— Пошёл на хер, Алим.
Он поднимается с кресла и потягивается нарочито широко, раскинув руки, будто его распяли, перекатывает головой, разминая шею. Зевает.
— Вот что ты сейчас сделала — это подорвала свой статус жертвы. Каждое слово, что ты говоришь, тебе надо думать: а не ссышь ли ты им на свой драгоценный статус жертвы. Красивая девка заговорила грязно — мужик может решить, что она к нему подкатывает, а тогда то, что он сделает, уже не считается преступлением.
— Я вызываю полицию.
В голосе у него насмешка.
— И зачем тебе это, вместо того чтобы просто со мной расстаться? У нас же красиво всё, как ты мои нужды знаешь, а я твои, как мы друг друга удовлетворяем, как наш старый огонь снова горит. Но, эй, если ты тут гормоны включишь, скажешь мне катиться, — у меня к тебе столько уважения, детка, что я уйду, без вопросов. Р-Е-С-П-Е-К-Т.
В доме тепло, а Нину пробирает холод — до плоти, до костей. Холодно, но она держится. Не даст ему удовольствия увидеть, что она дрожит.
— Твой бред меня не пугает.
Он изображает недоумение.
— Бред? В любви ничего бредового нет, детка. Это любовь мир вертит.
Когда он делает шаг мимо пуфа, она не отступает. Любой признак слабости его только подзадорит.
Доставая что-то из кармана куртки Our Legacy, которая стоит бог знает сколько, он говорит:
— А вот это лучше всего доказывает нашу любовь.
Ключ. Вот как он сюда вошёл.
— Где ты его взял?
— Где взял? Не помнишь?
— Только не говори, что это я тебе дала.
— Ты меня знаешь, сладкая. Я говорю только правду.
— Не говори, что он от меня.
— Хочешь его обратно?
— Я хочу его. Никакого «обратно» тут нет.
— А второй тоже хочешь?
Она молчит.
— Помнишь? Ты мне второй дала — на случай, если этот потеряю.
— Ты его не получишь.
— Его? У ключа нет ни «он», ни «она».
— Будь ты проклят.
— А я-то думал, ты у нас церковная дама.
— Положи оба ключа вон на тот стол.
— Третий хочешь? Четвёртый?
Он делает шаг к ней, потом ещё один. Между ними футов пять. Ключ он убирает обратно в карман куртки.
— У меня кореш есть, раньше у слесаря по замкам работал. Хочешь — придёт, все замки сменит, будешь себя в безопасности чувствовать.
Джон выходит из коридора в гостиную. Он принёс пистолет из маминой спальни. Держит его обеими руками, стволом в пол.
— Пулю всадишь, пацан?
Джон смотрит на мать.
Она велит ему положить пистолет, но он не слушается.
— Знаешь, что значит «пулю всадить»? — спрашивает Алим.
— Нет.
— Это значит — в кого-то стрелять. Ты собрался в кого-то стрелять, пацан?
— Оставь его в покое, Алим.
— Не могу его оставить в покое, если всё тут — из-за него.
— Джон, иди в свою комнату.
Улыбнувшись ей змеино, Алим заговорил сладким голосом, совсем не вязавшимся с его словами:
— Сладкая, я тебя, конечно, люблю, но иногда ты тупая пизда. Всё пройдёт куда лучше, если ты будешь держать рот на замке, когда я с сыном говорю. Сможешь, сладкая?
Она уберегала Джона, не подпускала к нему уличную заразу. Он хороший мальчик, но жёсткого опыта у него нет. Он не безрассуден и уж точно не вспыльчив, но кто знает, что он сделает, если Алим ударит её. Он может принять обычную пощёчину за начало убийства. Даже если он только ранит Алима — что тогда будет с ним? Не колония для несовершеннолетних, нет. Но что-то будет. Его заберут органы опеки на психологическую оценку, их разлучат на несколько дней, а может, и дольше, может, намного дольше. А с детьми иногда случается плохое, когда они попадают под опеку государства. Нине кажется, будто она идёт по проволоке над бездной.
Алим говорит Джону:
— В этой вашей школе «Сент-Энтони» вас вообще чему-нибудь, кроме тупой херни, учат?
Мальчик смотрит на пистолет в своих руках.
— Если на мужика ствол достал — будь готов его пустить в ход, потому что он в ответ свой достанет. Если только он не твой отец.
С той секунды, как Алим впервые заговорил, Нина не слышала, как дождь барабанит по крыше. Для неё дом словно утонул в тишине какой-то чудовищной возможности. И вдруг она снова различает этот грохочущий водопад дождя — звук, от которого её охватывает ужас, будто к ним по рельсам несётся тяжёлая и неостановимая судьба, которой уже не свернуть.
Алим говорит:
— Тебя эти попы учат, что родного отца шлёпнуть — это праведно, и так ты в рай попадёшь, Иисуса увидишь?
Джон всё так же не отрывает взгляда от пистолета.
— Единственное будущее, которое есть, пацан, — здесь, в этом одном мире. Видел своё будущее, Джонни?
Алим ждёт. Джон не отвечает.
— Это что ж за алтарник такой, что родному папаше ответить вежливо не может? Ну-ка скажи мне — видел ты своё будущее?
— Нет.
— А я его вижу ясно. В школе этой в тебя льют иисусову отраву, тут, в этом говёном доме, тебя обабят, а потом всю жизнь тебя будут гнуть и ломать все, у кого яйца есть, пока тебе не станет невмоготу, пока на трубку
