А когда вновь взялась за фотографии, случилось чудо.
Пока я наблюдала за осушкой отстойника, Хикай вернулся к черепу. На последних его снимках были виды сверху, снизу, с боков и спереди, с расстояния примерно в один фут. Несмотря на грязь, я многое смогла увидеть.
– Хорошие фото.
Галиано тотчас же оказался рядом. Я показала на вид черепа спереди:
– Округлые глазницы, широкие скулы.
Перейдя к снимку основания черепа, указала на скуловые кости:
– Видите, как они выступают?
Детектив кивнул.
– Череп короткий вдоль и широкий поперек.
– Почти шарообразный.
– Именно. – Я постучала по верхнему нёбу. – Параболической формы. Жаль, что передних зубов нет.
– Почему?
– Лопатообразные резцы могут указывать на расу.
– Лопатообразные?
– Вогнутая эмаль со стороны языка и приподнятая бороздка вдоль края. Вроде лопаты.
Я сменила вид снизу на вид сбоку, отметив низкую переносицу и прямой профиль.
– Что думаете? – спросил Галиано.
– Монголоид. – Я вспомнила последний мимолетный взгляд на череп и сопоставила тогдашнее впечатление с лежащими передо мной фотографиями.
Он тупо посмотрел на меня.
– Азиат.
– Китаец, японец, вьетнамец?
– Кто угодно. Или тот, чьи предки пришли из Азии. Коренной американец…
– Вы имеете в виду старые индейские кости?
– Однозначно нет. Эти совсем недавние.
Мужчина ненадолго задумался.
– Передние зубы выбиты?
Я понимала, что он имеет в виду. Зубы часто разрушают, чтобы затруднить опознание. Но в данном случае было не так. Я покачала головой.
– Резцы имеют только один корень. Когда мягкие ткани разлагаются, их ничто не удерживает. Скорее всего, они просто выпали.
– И куда делись?
– Могли просочиться через канализационную систему. Или до сих пор остаются в отстойнике.
– От них есть какая-то польза?
– Конечно. По этим чертам можно лишь строить предположения. – Я махнула в сторону фотографий.
– Так кто же этот незнакомец в отстойнике?
– Женщина, вероятно, лет восемнадцати-девятнадцати, возможно, монголоидного происхождения.
Я прямо чувствовала, как за коровьими глазами вспыхивают нейроны.
– Но у большинства гватемальцев монголоидные черты…
– У многих, – согласилась я.
– И у крайне малого числа – канадцев.
– Местные народности, иммигранты из Азии и их потомки.
Галиано долго молчал.
– Вероятнее всего, – сказал он, – перед нами не Шанталь Спектер.
Я уже собиралась ответить, когда Эрнандес вкатил в кабинет свою тележку. Вместо ящиков на ней лежали два мешка для мусора и черный парусиновый чемодан.
– Где тебя носило, черт побери? – спросил его напарник.
– Эти придурки не желали одолжить мне освещение. Будто это драгоценности короны. – Голос – словно из забитого мусорного бака. – Куда это все сложить?
Галиано показал на два складных столика у стены справа. Эрнандес выгрузил содержимое тележки и поставил ее возле оставшихся ящиков.
– В следующий раз пусть все это таскает кто-нибудь другой. – Вытащив из кармана желтый платок, он вытер лицо. – Тяжелые, зараза.
Сунув платок в задний карман, Эрнандес выбежал за дверь. Я успела заметить лишь торчащий клочок желтой ткани.
– Давайте взглянем на фотографии, – сказал Галиано. – Большинство от родственников. Одна из посольства.
Я послушалась, хотя особой нужды в том не было. Не впервые участвуя в расследовании серийных убийств, я прекрасно представляла, что увижу. Лица: враждебные, счастливые, озадаченные, сонные. Молодые или старые, мужчины или женщины, изящные или неопрятные, красивые или непритязательные – все застигнуты в некий момент времени, еще не подозревая о грядущей беде.
Взглянув в первый раз, я подумала о Теде Банди[440] и жертвах, которые он выбирал на свой вкус. У всех четырех женщин были длинные черные волосы с пробором на макушке. Но на этом сходство заканчивалось.
Клаудия де ла Альда не отличалась красотой – угловатая, с массивным носом и широко посаженными, похожими на оливки глазами. На каждом из трех снимков она была одета в черную юбку и пастельного тона блузку, застегнутую до подбородка. На обширной груди покоилось серебряное распятие.
У Люси Херарди были блестящие черные волосы, голубые глаза, изящный нос и подбородок. На школьном портрете она была в голубом блейзере и накрахмаленной белой блузке. На домашнем фото – в легком желтом платье, со шнауцером на коленях. Во впадинке на шее примостился золотой крестик.
Патрисия Эдуардо была из них самой старшей, но выглядела она едва ли на пятнадцать лет. Одна фотография запечатлела девушку верхом на пегой лошади. Черные глаза наездницы блестели из-под жокейской шляпки, одна рука сжимала поводья, другая лежала на колене. На втором фото она стояла рядом с лошадью, торжественно глядя в объектив. Как и остальные, носила крест и не пользовалась косметикой.
Если де ла Альда, Херарди и Эдуардо выглядели образцами целомудрия, то Шанталь Спектер являла собой воплощение распутства. На фотографии дочь посла была одета в короткую маечку и обтягивающие джинсы. Светлые волосы с темными прядками и макияж в стиле вамп.
На эту фотографию совсем не была похожа другая, полученная по официальным каналам посольства. На ней Шанталь позировала между мамой и папой на диване в стиле королевы Анны, одетая в холщовые тапочки, чулки и белое платье, без всяких полос в волосах и глаз, словно у Белы Лугоши[441].
Глядя на них, я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Неужели все четыре девушки мертвы? Неужели мы извлекли одну из них из отстойника в «Параисо»? Неужели в столице Гватемалы действительно орудует психопат и замышляет очередное убийство? Не появятся ли в ближайшее время еще фотографии?
– Не похожа она на торговку наркотой. – Галиано смотрел на фотографию Спектер.
– Никто из них не похож.
– Кто-то подходит под ваше описание?
– Все. Шанталь Спектер не той расы, но сомнения всегда остаются. Будь у меня возможность снять данные и проверить по базе, я могла бы сказать точнее. Но в любом случае с расой все не так просто.
За моей спиной рослый детектив перетаскивал ящики на тележку.
– Как насчет времени? – спросила я.
– Клаудия де ла Альда была объявлена пропавшей в июле. Обслуживание отстойника проводилось в августе.
– Дата, когда ее в последний раз видели живой, вовсе не означает дату смерти.
– Да, – согласился Галиано.
– Если она вообще мертва.
– Патрисия Эдуардо исчезла в октябре, Херарди и Спектер – в январе.
– Кто-то из пропавших был одет в джинсы и розовую блузку в цветочек?
– Судя по показаниям свидетелей – нет. – Он указал на стопку папок. – Все данные там.
– Сперва хотелось бы взглянуть на одежду, – сказала я.
Галиано прошел следом за мной к складному столу, глядя, как я снимаю с него мешки с уликами, ставлю их на пол, достаю из рюкзака лист полиэтилена и расстилаю его на столе.
– Нужна вода. – Я подняла первый мешок.
Детектив вопросительно посмотрел на меня.
– Чтобы отчистить метки.
Он обратился к одному из коллег.
Натянув латексные перчатки, я развязала узел и начала извлекать из мешка грязную одежду. Комнату заполнила отвратительная вонь.
Полицейский с напомаженными волосами принес воды.
– Господи, воняет как из канализации!
– Кто бы сомневался, – заметила я, когда он вышел, закрыв за собой дверь.
Джинсы. Блузка. Зеленый бюстгальтер. Зеленые трусики в мелкую красную розочку. Голубые носки. Туфли-мокасины.
По спине пробежал холодок. Такие же подарили нам с сестрой, когда я пошла в пятый класс.
Постепенно на столе обретало форму безголовое и безрукое мокрое чучело. Когда мешки опустели, я начала исследовать каждый предмет одежды.
На голубых джинсах этикетки не было. Несмотря на хорошее состояние материи, штаны развалились на части.
